После бани Пашке почти полегчало. Несмотря на то, что размотать повязку шаман ему не дал и парил его прямо в намотанной на руку рубашке, всю ночь и весь следующий день ему было хорошо, легко и приятно. Он уже почти полюбил саамский мур-чай из чаги, куда Маринка специально для него щедро кидала морошку, бруснику и воронику. Почти безвкусная черная ягода приятно лопалась во рту. Дядя Коля все чаще разматывал повязку и мазал руку, но уже другой, пахнувшей дегтем и какими-то грибами, липкой темно-коричневой, почти черной мазью.
- Это хорошо. Заживает. Скоро обратно, к своим поедешь. – довольно сообщал он.
А Пашке совсем не хотелось обратно. Да и кто они, эти «свои»? Нет, ребята с буровой были надежные и честные товарищи, но это было не то. Мать, оставшаяся в Петербурге или отец, вспарывающий ледяные глубины на подводной лодке? Все дальше и дальше Пашка отдалялся от них. Как когда-то мать увезла его от отца, оторвала от севера, так и отец, не сумевший прилепить его обратно. Они существовали для него пунктирно, как поля в клетчатой ученической тетради, черта, которая есть и за которую нельзя заступать. Поля-для учителя. В Пашкиной жизни этим учителем были обстоятельства, которые раз за разом, страница за страницей оставляли свои незримые пометки на этих полях, разворачивая его судьбу по нужной траектории.
Была у Пашки и какая-то своя, очень аккуратно свернутая, скрученная в комочек и глубоко спрятанная личная жизнь, которая напоминала ему самому тот самый меховой кружок, Саамское солнце. Бархатистая кожа, пахнущая оленем. То, что было ему близко, и где он чувствовал себя собой. Все чаще он вспоминал то охватывающее его ощущение благодарности и любви, которое он испытал на спине оленя. Защиту и покой под крылом птицы и невероятную уверенность в себе и жажду жизни от танца с медведем. Это были его настоящие чувства, то, чего никогда он раньше не испытывал, живя как будто не всерьез, вполсилы.
Здесь, в тайге, в крошечной саамской избушке, тупе, он был свой. Здесь все было понятно и просто, здесь он дышал, видел, слышал и чувствовал все по-другому. Здесь он жил! Ходил на озеро за водой, таскал дрова, помогал с готовкой и стиркой, выполнял мелкие поручения шамана, как мог, одной рукой, потихоньку приучая к нормальной жизни вторую.
С каждым приближающимся днем отъезда он чаще грустил, переживал и наконец набрался смелости и спросил:
- Дядя Коля, можно мне остаться? Я все могу делать, как рука заживет.
Шаман строго посмотрел на него через плечо и вздохнул:
- Нет, Павел, рано тебе еще, у тебя другой путь. Но часть тебя теперь навсегда останется здесь.
Маринка тоже грустила. Теперь движения ее не были такими острыми и резвыми, она наполнилась плавностью и взрослой женственностью. Все чаще задумывалась и присаживалась где-нибудь , устремляя вдаль невидящий взгляд. Шаман видел эти перемены, но не ругал ее за безделье, только несколько раз пожурил, чтоб руки не держала в холодном ручье и не сидела на подолгу на камнях.
Наконец шаман объявил, что назавтра они едут в стойбище, а оттуда на священное место, чтобы принести дары духам и воздать благодарность за успешное исцеление.
С самого утра воздух наполнился вонью солярки и чужим, почти забытым уже воем и скрежетом буханки. Крепкий Максимыч выскочил наружу из машины и обхватил ждущего и киснущего на улице Пашку, одетого по-саамски.
- Жив! Пашка! Жив-здоров! Ты смотри, дядьГоша, даже не похудел! – радостно закричал он
- Красавец, жених! – поддержал водитель
- Жив, здоров, упитан. – резюмировал шаман, закидывая в буханку рюкзак и увесистый узел. – Поехали скорее, на место засветло успеть надо.
- Куда? – уточнил Максимыч
- В стойбище. – ответил шаман, заталкивая Пашку в машину.
- А Марина? – робко спросил он
- Женщине на священное место нельзя! – строго отрубил шаман.
Буханка зарычала и покатила в обратный путь. Стойбище оказалось не так далеко от жилища шамана. Еще издали они завидели поднимающиеся вверх тонкие столбики дыма над вежами. На местах были только женщины и маленькие дети. Почти все они были родственниками шамана. Произошло что-то необыкновенное, раз он сам решил посетить стойбище, решили они. На лицах читался ужас и смятение. Шаману пришлось некоторое время успокаивать некоторых уже принявшихся рыдать женщин и сообщать, что он приехал поклониться священному сейду.
Когда общая суматоха улеглась, дядя Коля велел Максимычу оставаться в стойбище, а сам взял рюкзак и сказал Пашке идти за ним.
Пашка представлял себе священное место какой –то укрытой в густой тайге полянкой, на которой стоит древний идол с суровым лицом, а столетний серый мох свисает с огромных еловых веток. Но священное место оказалось совсем другим.
Они долго шли по равнине, густо покрытой ягелем и ягодными кустами. То тут, то там попадались остатки черники с оранжевыми листками, брусники, торчавшей из голубоватого мха только яркими гроздьями, черной восковой вороники на ярких игольчатых веточках. Полным-полно было подберезовиков и моховиков, уже подмороженных, которых саамы не собирали, а олени сюда еще не добрались. У гранитных скал пришлось забираться все выше и выше, навстречу ярко сияющему за плотными облаками солнцу. На половине подъема Пашка посмотрел вниз - стадо оленей казалось серо-бежевым потоком, медленно текущим внизу, а стойбище можно было различить только по еле заметным ниточкам дыма. Дядя Коля уже поднялся совсем высоко, и Пашке пришлось догонять. Там, наверху, на скале не было ничего, кроме двух стоящих один на другом камней. Вокруг камней была выложена обломками гранита круговая дорожка на манер спирали.
- Это священное место моего народа. Священный сейд. Здесь и ты сможешь поговорить с духами, сказать им все, что нужно. Если они захотят. – шепотом сказал прямо у уха Пашки дядя Коля.
Он сразу же достал из рюкзака бубен, шкуру и начала выкладывать разные свертки с подношениями. Пашке он вручил флакон одеколона , подношения и так же шепотом дал указания:
- Это Каллесь, старик по- вашему. Здесь мы не разжигаем огонь. Он не любит огонь, стоит на солнце. Когда придет время, ты сам поймешь, что нужно сделать. Веди себя тихо, просто смотри и слушай.
Пашка и так все понял бы, но уставился на священный камень. Интересно, почему старик?
Шаман надел шкуру, взял в руки бубен, поклонился несколько раз камню, пошептав что-то про себя. Он удари в буен один раз. Сильно, гулко, так, что вибрация прошла сквозь него и отозвалась в граните под ногами. Второй удар был звонкий, разлетелся по воздуху , дошел до самой земли и на него откликнулись олени снизу и летящий мимо ворон. Третий удар был совсем тихий, мягкий, осторожной, как будто предупреждающий – смотрите, мы идем. После третьего удара, Пашке показалось, что воздух вокруг камня задрожал, как дрожит на дорогой в особенно жаркий день.
А шаман запел, странную песню без слов, с одними только звуками, среди которых Пашка различал отдельные саамские слова, значения которых он узнал за короткое время житья у шамана.: кэбп-болезнь, паррэнь-парень, медаш-дар, шиг-хорошо. Песня определенно рассказывала что-то. Он то и дело бил в бубен, для ритма, и с каждым ударом делал один шаг внутри круговой дорожки. За ним двинулся и Пашка, не совсем еще понимающий, что нужно делать. Постепенно он уловил ритм и повторения в песне и сам стал подпевать. Дядя Коля бил в бубен, пел и рассказывал историю на все стороны света. Он кланялся на север, юг, взмахивал руками на запад и восток, как будто призывал в свидетели все, что было вокруг.
С очередным ударом из рук Пашки выл небольшой берестяной туесок. Он попал четко за границы уже пройденной ими дорожи. Ровно так, чтоб остаться внутри круга, но не попасться под ноги. Духи принимают дар! Пашка сразу это понял. Шиг, хорошо! Шаг за шагом он оставлял внутри круга вяленое мясо, копченую рыбу, олений жир. Наконец у самого камня шаман остановился и велел Пашке:
- Говори со стариком, благодари. Отдай то, что осталось.
Шаман сделал последний шаг по кругу и оказался за камнем, на обратной стороне круга. Пашка остался один перед камнем. Он вдруг понял, что в руке у него остался последний дар- дурацкий вонючий одеколон. Он ждал, что явится какой-то волшебный зверь, из камня выйдет старик в шапке с оленьими рогами, но ничего такого не происходило. Пашка прислушался к себе. Ничего. Он открыл флакон и медленно вылил по капле одеколон к основанию камня. Капли ритмично и сложили в его голове одно слово : «О-бе-ща-ни-е». Обещание. Обещание. Какое обещание? Он постоял еще немного, поморщился от удушающего запаха гвоздики и осторожно погладил камень. Обещание? Ну хорошо. Обещаю! Только что? Пашка шагнул за камень, ожидая увидеть там дядю Колю. Но за камнем шамана не оказалось. Только рассеянное солнце и холодный прозрачный простор. Ему было легко и свободно. Болезни и слабости не чувствовалось. Выходит, духи приняли его дар? Он постоял еще немного, подышал полной грудью и сделал шаг из круга наружу. Настало время уходить.
Шаман ждал его на полпути вниз, он сидел на камне, разглядывал стойбище.
- Что сказали духи? – буднично поинтересовался он, полностью уверенный в том, что Пашке будет, что ему рассказать.
- Просили дать обещание. – пожал плечами Пашка
- Ага. – кивнул головой шаман. – Пойдем
С каждым шагом назад Пашка чувствовал, что никогда больше не вернется. От этого ему было тревожно и больно сжималось что-то в груди. Он старался увидеть и запомнить тут все, каждую ягодку, каждый кусочек мха. Ему казалось, что здесь произошло что-то очень важное, то, от чего вся его жизнь перевернется.
В стойбище Максимыч настороженно разглядывал его.
- Дядь Коля, что ты с ним сделал? Был парень, а стал мужик! – вроде в шутку спросил бригадир.
- Так болел человек. Время надо.- уклончиво ответил шаман, зазвавший всех в вежу своего двоюродного брата, чай пить.
Перед самым отъездом, когда все прощались и благодарили, шаман улучил минуту и строго сказал Пашке:
- Обещай, что когда понадобится, ты мне поможешь! Тебе духи так велели.
Пашка не задумавшись мотнул лохматой обросшей головой и сказал серьезно :
- Обещаю! Вам обещаю и духам обещаю, что все выполню.
- Хорошо. – удовлетворенно кивнул головой шаман. – Помни, ты обещал.