Девять лет среди индейцев (3).

Группа мескалеро возле магазина в Руидозо, Нью-Мексико.

ГЛАВА 21. БОЙ С РЕЙНДЖЕРАМИ.

После своего возврата в цивилизацию, я узнал, что этим отрядом рейнджеров командовал знаменитый разведчик и истребитель индейцев капитан Дэн Робертс, который сегодня (27 мая 1927 года) живёт в Остине, Техас. Несмотря на распоряжения нашего вождя, с началом боя наши люди рассеялись, и лишь четверо остались сражаться против приученных к дисциплине рейнджеров. Некоторые из них поскакали за убегающими индейцем, лошадь которого была ранена в ногу, но тот запрыгнул за спину Мокоашу – липану, который был с нами – и они ускакали. Бежавшие индейцы увезли с собой наши винчестеры с патронами кольцевого воспламенения. Другой индеец, брат нашего вождя, был выбит из седла и побежал на запад. Я подъехал к нему, и он запрыгнул за меня и вместе мы поскакали за нашими компаньонами, но рейнджеры обогнали нас и отрезали от остальных, а те, кто до этого нацеливался на Мокоаша и его компаньона, теперь переключились на нас, поэтому мы оказались между двух огней. Воина, сидевшего за моей спиной, звали Нустикено. Он защищал нас со спины своим щитом, а я выставил вперёд свой. Я посылал стрелы в тех, кто атаковал нас спереди, а он стрелял в догоняющих. Несколько пуль ударили по моему щиту и, разбив его, скользнули по моему лбу, набивая на нём шишки, и тут же я услышал, как они вошли точно в щит Нустикено. Сразу вслед за этим, моя лошадь была застрелена, а я оказался под ней. Нустикено сломал свой лук, поэтому схватил мой и побежал. Я умолял его не бросать меня, но он не внял моим мольбам в своей сумасшедшей гонке за жизнь. Я был придавлен мёртвой лошадью, и мне подумалось, что я должен оставаться под ней и принять свою судьбу, какой бы она ни была. Я уже достаточно долго там лежал, когда ко мне подъехали два или три рейнджера, и кто-то из них навёл на меня свою винтовку. Я подумал, что моё время настало. Тогда я закрыл глаза, и раздался громкий звук, и я почувствовал, как пуля царапнула мой висок. Два рейнджера начали разговаривать, и я, открыв глаза, увидел, что они смотрят на меня. Судя по их поступку, они поняли, что я не индеец. Затем они оба поскакали за Нустикено, и я слышал, как они стреляют в него. Я вслушивался в происходящее, а потом, посчитав, что они находятся далеко и не видят меня, выбрался из-под своей лошади и какое-то время полз на животе, прячась в траве. Через некоторое время рейнджеры вернулись посмотреть на меня. Я слышал, как они перемещаются с места на место и разговаривают, и какое-то время они находились совсем близко от меня. Я лежал в хорошо укрывающей меня высокой траве, и находился ещё в несколько угнетённом состоянии, едва отваживаясь дышать из-за страха, что они меня найдут здесь. Они ещё около часа искали меня, а потом поехали на восток. Я оставался в своём укрытии, пока они совсем не скрылись из глаз, а потом встал и с опаской огляделся. Я пошёл к своей мёртвой лошади, но мой оружие было у меня забрано, и я ничем не мог добыть себе еды. Моих товарищей нигде не было, - их убили, или они сбежали. Я пошёл в ту сторону, где стреляли в Нустикено, и через шестьсот ярдов от места, где мы свалились с лошади, наткнулся на его труп. Он был скальпирован и, судя по всему, как мне показалось, с него содрали всю кожу, а также забрали всё его оружие. Несколько секунд я смотрел на эту жуткую сцену, а затем повернулся, и бежал до тех пор, пока не запыхался и не упал без сил на землю.

Перед началом боя с нами находился мексиканский мальчик, и когда рейнджеры были уже совсем близко от нас, он побежал к ним с поднятыми руками. Они забрали его с собой.

Отдохнув и приведя в порядок свои мысли, я осознал, что нахожусь очень далеко от своего индейского дома, примерно в трёхстах милях. У меня не было никакой одежды, кроме оленьей шкуры, и нечем было добывать еду. Я отправился по индейским следу, и шел сутками напролёт, питаясь кузнечиками, ящерицами, букашками, корнями и всем остальным, что я мог найти или поймать. Я страдал от жажды. Наконец, я добрался до небольшой пещеры, где была вода, но достать её оттуда было проблематично. Но я так сильно хотел пить, что стал протискиваться между камней вниз головой к полости, наполненной водой, и, наконец, в отчаянном рывке добрался до неё. Напившись, я обнаружил, что не могу сдвинуться с места, и скорее утону, чем выберусь отсюда. Я брыкался и протискивался своим задом обратно до тех пор, пока не достиг поверхности. Я устало шагал тяжёлой поступью дальше по индейскому следу, пока не пришёл к месту, где индейцы убили антилопу. Волки доели всю оставшуюся плоть, и тогда я стал обсасывать косточки и грызть шкуру, чтобы хоть как-то заглушить чувство голода. Я питался опунцией (вид кактуса), и однажды настолько исстрадался от жажды, что хлебал водную муть, наполнившую ямку после дождя. Я жадно глотал воду, но был настолько обезвожен и голоден, что мой желудок не смог её принять. Я лёг около лужи и, окунув свой пересохший язык в воду, держал его в ней, пока не смог напиться маленькими глотками. Я оставался там один день и ночь. Я был слишком ослаблен, болен, и находился в полуобморочном состоянии, поэтому не ощущал сколь-нибудь сильной боли. Моя чувствительность притупилась, и душевные мучения от ностальгии совсем не докучали мне. Я отдохнул там, а затем, набравшись сил, поймал несколько лягушек, которых съел в сыром виде, посчитав это за изысканное лакомство. Я не хотел оттуда уходить, потому что у меня ничего не было для переноски воды. Но я понимал, что не могу здесь больше задерживаться. Я пошёл дальше и, наконец, достиг нашей деревни. Когда я туда прибыл, то ногти на моих ногах были сорваны, и я потом долго и мучительно страдал.

Сбежавшие от рейнджеров индейцы прибыли в деревню на несколько дней раньше меня и сказали, что все остальные убиты и что они убили наших лошадей, похоронив всё наше имущество вместе с нами. Они рассказали нашему вождю о том, что я вернулся и подсадил к себе его брата Нустикено, чтобы помочь ему спастись, и велика была скорбь после того, как они сообщили о нашей с ним смерти. Когда я пришёл в деревню, то все были вне себя от радости видеть меня, а когда я рассказал, как я и три моих компаньона были брошены остальными, гнев вождя перешёл все границы. Он сделал меня главным над всеми теми, кто покинул меня, и я чувствовал себя вдвойне отплаченным за все мои страдания. Они ласково обращались со мной, предоставили мне хорошую удобную постель, приготовили для меня хорошую еду и старались угадать каждую мою мысль.

Для того, чтобы моя хорошая репутация стала полновесной, я сообщил племени, что перевернул тело Нустикено лицом вниз и завалил его камнями, чтобы волки или другие дикие звери не добрались до него. Подумать только! Как они растерзали этого индейца! Он был ужасно искалечен. У него не было никакого лица для того, чтобы повернуть его вниз, к земле Я вижу его окровавленные формы до сих пор, когда закрываю свои глаза.

После моего выздоровления я получил права, которыми обладало подавляющее большинство взрослых индейцев. Теперь я мог носить бисер на красной тесёмке и возглавлять сражение, и мне очень хотелось испытать своё умение и храбрость, но я был вынужден оставаться в лагере ещё два месяца. Мы перемещались каждые несколько дней в поисках лучших охотничьих угодий, и убили много дичи. Особенно много мы добыли антилоп. Первой вещью, которую мы делали после их убийства, это разрезание брюшка и поедания его содержимого, а также сердца и печени. Часто мы пировали древесными крысами, хорьками и опоссумами. Мы перебрались через Рио-Гранде в горы Мексики, и там стреляли медведя, чёрнохвостого оленя и пекари.

Индейцы пользуются собственной системой счёта, в которой основой является человеческая рука. Они считают по пальцам, и когда достигают пяти, то показывают это число распростёртой ладонью. Число шесть, это ладонь и один палец, а десять, это две открытых ладони. Но для обозначения числа двадцать есть другой метод. Двадцать соответствует одному человеку, а сорок - двоим. Сорок пять, соответственно, это два человек и рука, сорок шесть, это два человека, рука и палец первого человека, и так далее.

Прежде чем завершить эту главу, я хочу опять вернуться к бою с рейнджерами. Капитан Джиллетт, который живёт в Марфе, Техас, находился в роте рейнджеров капитана Робертса, когда они настигли нас на равнинах Кончо и навязали нам сражение. В своей книге «Шесть лет с техасскими рейнджерами», он, рассказывая об этом бое, упомянул белого мальчика по имени Фишер, который был с индейцами. Тот белый мальчик, это я, а он, очевидно, имел в виду Рудольфа Фишера, который был захвачен в округе Гиллеспи ещё до моего пленения. Поскольку капитан Робертс в своей книге «Рейнджеры и Суверенитет» тоже написал, что я, это Фишер, значит, он совершил ту же ошибку, что и Джиллетт. Фишер был захвачен команчами, до сих пор является членом их племени и проживает возле Апачи, Оклахома. Я был захвачен апачами, и находился с ними в упоминаемом столкновении. Капитан Робертс и капитан Джиллетт сообщили, что индейцы, с которыми они сражались, были липаны, но я знаю, что это были апачи, так как находился тогда среди них. Если они были липанами, то каким образом Фишер мог оказаться там? Такие ошибки часто закрадываются в исторические записи, и ими нельзя пренебрегать. Капитан Джиллетт упомянул также мексиканского мальчика, захваченного в округе Ювалде и отбитого в этом бою. Мальчик совсем немного находился с индейцами, когда рейнджеры его освободили, и он ещё не научился хорошо говорить на языке апачей. Я был в лагере апачей, когда они возвратились из набега на юго-западе Техаса и привезли его. Он был захвачен нашим рейдовым отрядом, и принадлежал Чинаве, храброму воину апачей.

Рудольф Фишер был немецким мальчиком, захваченным возле Фредериксбурга в 1869 году. Я думаю, что это произошло за год до того, как апачи захватили меня с моим братом. Он был принят команчами, и примерно через десять лет жизни с ними был доставлен к его семье в окрестности Фредериксбурга. Он стал настолько ассимилирован индейцами, что просто невозможно было его приучить к образу жизни белого человека, и после годичного пребывания со своими родителями, он возвратился к команчам, среди которых находились его скво и ребёнок. Сегодня он живёт со своей семьёй в Оклахоме на выделенном им земельном наделе. Фишер стал очень смелым воином, и удостоился в племени самой высокой степени уважения. Я разговаривал с капитаном Робертсом в своём доме в Лойал-Вэлли в 1881 году, после того, как возвратился из неволи, и мы тогда обсуждали этот бой. Очевидно, он забыл моё имя, поэтому всё время держал в уме Фишера, а значит, и упомянул именно его в своей книге.

ГЛАВА 22. БОЙ НА РАВНИНЕ КОНЧО.

В 1911 году, в “Hunter’s Magazine” было опубликовано предоставленное капитаном Томасом Гиллеспи ещё одно описание происшедшего между рейнджерами капитана Робертса и апачами боя, участником которого я был. Капитан Джиллетт написал великолепный отчёт об этой схватке в своей книге «Шесть лет с техасскими рейнджерами». Из-за ограниченности места в этой книге, я воспользовался только отчётом капитана Гиллеспи.

В то время капитан Гиллеспи, судя по написанному, жил в Сан-Антонио или около него . Он так написал: «В августе 1875 года, после разведки в верхней части долины Сан-Саба, мы обнаружили следы индейцев около Скальп-Крик, округ Менард. Следы были относительно свежие, и всё указывало на то, что их оставила группа от десяти до пятнадцати индейцев с табуном в сорок или пятьдесят лошадей. Наша команда включала капитана Робертса, Майка Линча, Джима Траута, Джима Хенкинса, Эда Сикера, Джима Джиллетта, Энди Уилсона, Генри Матаморе, человека по имени Крамп и меня самого. По-моему, к нашему отряду были причислены ещё один или двое, чьи имена сегодня я не помню, но в этой погоне участвовали только те, кого я упомянул.

Наши лошади находились в неважном состоянии из-за продолжительных поисков,но альтернативы сейчас нам не оставалось, и поэтому мы без промедлений начали погоню. Следы вели через истоки Драй и Рок-Крик, на севере округа Менард , и уходили в сторону Кикапу-Спрингс, пересекая дорогу между фортами Маккаветт и Кончо примерно в девяти милях южнее Кикапу-Спрингс. Уже ночью мы достигли этой дороги, и наши лошади были сильно измучены и страдали от нехватки воды. Мы ушли с индейского следа и отправились к источникам Кикапу, где провели ночь. Так как многие наши лошади сорвали свои подковы, и поэтому хромали, то наутро мы отправились в ранчо, заново подковали там лошадей и вновь приступили к поискам. Примерно в двенадцати или пятнадцати милях выше истока Саут-Кончо, мы опять нашли их следы, и направились по ним к верхушке горы, где индейцы останавливались и удаляли подковы у сворованных лошадей. Так и остаётся загадкой, по сей день, почему они снимали подковы у украденных лошадей. Рейнджеры и пограничники выдвигали несколько теорий на этот счёт, но всё они не нашли подтверждения. Подковы остались там, где их сняли, и кроме этого, индейцы вырезали из одеяла две длинные полосы и сложили их крест-накрест. В таком положении мы их и обнаружили. Было почти два часа после полудня, когда мы оказались на этой горе, и жара стояла кошмарная, но мы, не мешкая, взяли след и поехали так быстро, как могли это делать наши усталые лошади. Благодаря этим признакам, столь хорошо известным всем рейнджерам, мы уже знали, что индейцы находятся недалеко, и перемещаются они в неторопливом темпе, поэтому мы надеялись увидеть их до сумерек. Мы ехали по их следам, которые вели на юго-запад, и выехали на равнины. Оттуда следы повернули на запад. За полчаса до наступления темноты солнца, мы подъехали к пруду, где индейцы поили и купали лошадей. Вода после лошадей была взбаламученной, и трава вдоль берега, по который ступали животные, выходя из воды, была всё ещё мокрой. Всё это указывало на то, что мы висим у них буквально на пятках. Когда почти стемнело, капитан Робертс сказал нам, что лучше поужинать здесь, и дать нашим лошадям немного отдохнуть. Всё это мы проделали, и поужинав, снова сели в седло и ехали по следам столько, сколько могли их различить в темноте. Когда стало слишком темно, и ничего разглядеть было уже нельзя, мы, наконец, дали нашим лошадям продолжительный отдых, так как они в этом очень нуждались. Когда стало достаточно светло для того, чтобы видеть, мы снова находились в седле, и затем и каждую минуту ожидали, что окажемся на зрении противника. Мы продвигались в среднем темпе примерно до семи часов утра, когда капитан Робертс вдруг остановился и сказал: «Ребята. Кажется, я их вижу». На порядочном расстоянии от нас, на равнине, мы разглядели несколько тёмных силуэтов, но этого было недостаточно для того, чтобы точно определить, всадники это или что-либо другое. Приставив к глазам свой бинокль, Робертс получил хорошее увеличение и сказал: «Ребята, это они. Едут неспеша. Они пока не знают о нас. Сейчас парни вы поедете за мной колонной по одному. Солнце светит нам в спину, и мы сумеем к ним подобраться ближе, прежде чем они нас заметят». Все мы были настроены на борьбу и приказы нашего командира выполняли неукоснительно. Мы поехали тем способом, который он указал, и уже находились не далее чем в 600 ярдах от индейцев, когда они нас увидели. Их было одиннадцать, что почти равнялось нашему числу. Кроме этих одиннадцати было ещё два всадника далеко левее, и как раз эти двое заметили нас первыми и оповестили остальных. Мы нарушили строй и, развернувшись, ободряя самих себя, помчались к дикарям во весь опор. Индейцы ворвались в свой табун и начали пересаживаться на свежих лошадей, и когда мы находились достаточно близко для того, чтобы начать экзекуцию, они рассеялись, и каждый из них начал спасаться бегством. Но примерно в 150 ярдах от нас, они вдруг сплотились на небольшом пригорке и открыли по нам огонь. По-видимому, это было сделано с целью, выиграть немного времени, чтобы поймать и оседлать свежих лошадей. Мы застрелили трёх или четырёх лошадей и, вероятно, ранили или убили одного или двоих индейцев, прежде чем эта куча рассеялась и бросилась удирать. У нас были винчестеры и игольчатые ружья, и каждый из нас был метким стрелком. Бой на ходу продолжался, и мы, кто поодиночке, а кто в паре, выбрали для себя дичь и поскакали за ней. Индейцы разделились по двое, и когда кто-либо из нас убивал лошадь под всадником, то тот прыгал за спину своего товарища, и они продолжали свой бег. Эд Сикер и Джим Джиллетт погнались за двумя конными индейцами, у каждого из которых за спиной был щит, и они «сжигали ветер» (мчались изо всех сил). Проскакав 500 или 600 ярдов, мы подстрелили одну из их лошадей, и мелькнув как молния, индеец оказался за своим напарником, и преследование продолжилось. С двумя сидящими на ней индейцами, лошадь стала терять ход и поскакала по кругу,- маневр, часто практикуемый индейцами, когда они оказываются загнанными в угол при таких обстоятельствах. Парни раз десять выстрелили по ним во время этого процесса, но их щиты были причиной того, что они до сих пор не были сбиты с лошадей. Видя эту уловку с движением по кругу, Джим Джиллетт спешился, прицелился из своего игольчатого ружья и выстрелил лошади в шею. Затем он снова запрыгнул в седло и бросился вперёд вместе с Эдом Сикером. Когда лошадь свалилась, индеец, сидевший сзади, ударился о землю, поднялся и побежал, по-прежнему держа свой щит у себя за спиной. Другого индейца лошадь придавила при падении. Парни подскакали к упавшей лошади, и Джиллетт направил свой пистолет на индейца, плотно придавленного лошадью, и уже собирался выстрелить, когда Сикер крикнул: «Не стреляй в него! Ты что, не видишь, это белый мальчик». Тогда Джиллетт опустил пистолет, и так как было ясно, что мальчик надёжно придавлен тушей убитой лошади, и даже освободив ногу, он не сможет из-под неё выбраться, они поскакали за убегающим индейцем, которого догнали примерно через 300 ярдов и убили. Совершив убийство, они потратили ещё некоторое время на то, чтобы снять с убитого скальп, забрать его лук, колчан, щит и другие атрибуты в качестве трофеев, а когда вернулись туда, где оставили мальчика под мёртвой лошадью, то он уже исчез! Они очень сильно удивились этому. Место боя и погони было открытой равниной, и на мили вокруг всё просматривалось, кроме этого, с момента убийства лошади и до самого возвращения в эту точку, они постоянно оглядывали окрестности, и мальчик такого сложения просто не мог совершить свой рывок, чтобы его при этом не заметили. Вокруг было несколько разбросанных мескитовых деревьев, и больше ничего, где можно было бы спрятаться. Трава была зелёной, высотой в семь или восемь дюймов, и он, по-видимому, прополз через нее и где-то укрылся. Они начали поиск, а вскоре появилась остальная команда и присоединилась к ним. Каждый квадратный метр земли в миле вокруг был изучен, каждый кустарник и пучок травы, но мальчика нигде не было. Мы бросили поиски, поскольку всё было бесполезно, и уехали в полном неведении того, что с ним произошло.

Спустя годы я узнал, что этим мальчиком был Герман Леманн, которого ещё ребёнком украли у его родителей в округе Гиллеспи и удерживали в плену девять лет. За это время он полностью принял индейский образ жизни, участвовал в их войнах и рейдах за лошадьми, однако пройдя этот отрезок своего жизненного пути, возвратился к своей матери, и со времени стал добропорядочным гражданином.

В том бою мы захватили тридцать лошадей, которых переправили в округ Мэйсон и отдали их владельцам. В самом начале мы так быстро приближались к индейцам, что седлая свежих лошадей, они вынуждены были их побросать. Мы забрали эти сёдла, но так как они были старыми и совсем никудышными, то мы их выбросили.

ГЛАВА 23. ЛИШЕНИЯ В МЕТЕЛЯХ, НАБЕГАХ И ДРУГИЕ НАПАСТИ.

Когда зима вступала в свои права, мы не уходили далеко от лагеря, откармливали своих лошадей, проводили время с женщинами и на охоте. Однажды, в холодный день, меня послали привести лошадей. Было пасмурно, и повалил снег, но я продолжал идти, и в итоге заблудился. Снег выпал толстым слоем, и моя лошадь провалилась в вертикальную полость и сломала себе шею. Я какое-то время пытался её вытащить оттуда, полагая, что с ней всё в порядке, но к сожалению она была уже мертва. К тому времени все следы были заметены. Я бродил кругами сквозь метель и буран до самой ночи, и почти всю ночь. Наконец, бросил это занятие и лёг. Я помню лишь, как сильно страдал от холода, пока лежал там. Затем мне показалось, что я согреваюсь, и подумал, что это сон или видение. Снова и снова передо мной являлись покладистые олени, бизоны и антилопы, затем возникла старая скво и подала мне вкусное, зажаренное мясо, а потом всё исчезло. Следующей вещью, которую я осознал, было то, что я нахожусь в лагере и обложен бизоньим мясом. Затем я начал оттаивать и почувствовал, что мои руки, ноги, уши и нос сильно обморожены. Меня растирали мясом до тех пор, пока я не стал ощущать прикосновения и кровь не начала циркулировать. Затем меня посадили на брыкливую лошадь, и она сбрасывала меня, а индейцы ловили её и опять усаживали меня на неё. Это продолжалось до тех пор, пока я не совершил несколько довольно жёстких падений. Затем они окунули меня в холодную воду, тщательно растёрли, уложили между двумя тёплыми одеялами и дали хороший кусок вкусного жирного мяса. Когда я поел, мне дали какое-то время поспать. Потом меня разбудили и опять накормили хорошим куском зажаренной вырезки из горба бизона, и после этого я по-настоящему сладко заснул. Вскоре я полностью выздоровел.

Весна наступала стремительно, и когда тепло окончательно установилось, мы отправились в поселения в набег за лошадьми. Меня оставили на три недели в кедровой чаще, где я без труда обеспечивал себе пропитание мёдом и мелкой дичью. Возвратившись, они привезли с собой одного молодого воина, который сильно растянул ногу при падении вместе с лошадью. Я заботился о нём, пока другие смелые находились в набеге на востоке. Когда они вернулись, то вознаградили меня парой хороших лошадей и несколькими верёвками. Вполне обеспеченные мы возвратились в лагерь.

Мы немного отдохнули в лагере, а потом отправились в набег к реке Сан-Саба, и оттуда в округ Мэйсон, где нашли табун лошадей. Человек, претендующий на то, что он его охраняет, просто крепко спал. Мы пустили в него стрелу, и он пробудился на несколько мгновений, но лишь для того, чтобы погрузиться в сон, от которого никто из людей никогда его не сможет пробудить. Мы скальпировали его и забрали лошадей.

Только мы отъехали с этого места, как появился фургон. Мы недолго возились с его хозяином, и, скальпировав его живым, бросили умирать, а затем распрягли и забрали его животных. После этого мы поспешили убраться. Следующей нашей забавой стал убой человека, который управлял упряжкой волов. Мы убили также его животных, высосали содержимое брюха и нижней кишки, ободрали толстую кишку, связали её с одного конца и заполнили водой, так необходимой нам в походе. Мы съели сырыми, пока они были ещё тёплыми, сердца, печёнки, лёгкие и почки, и смаковали кровь. Затем мы развели костёр, зажарили рёбра и пировали мясом этих старых волов, пока наши разведчики стояли на страже и наблюдали за окрестностями, чтобы вовремя увидеть белых, если они появятся. Отдохнув в том месте несколько часов, мы ехали на юго-восток до тех пор, пока ночь не накрыла нас. Такие воровские набеги вовсе не были похожи со стороны на рыбацкую вечеринку или весёлую прогулку. Мы всегда проделывали всё молча, осторожно и быстро, постоянно держа наши глаза и уши открытыми.

Мы никогда не боялись регулярных солдат Дяди Сэма, так как знали, что у них много времени уйдёт на подготовку погони за нами, но зато боялись техасских рейнджеров и пограничников, чьи винтовки всегда были заряжены и чья цель была точно определена. Они спали в седле и ели во время езды, или вовсе обходились без еды. Когда они брали след, то шли по нему решительно и упрямо, невзирая на время суток. Мы ещё кое-где своровали лошадей и повернули в сторону нашей штаб-квартиры. В одно ясное утро мы обнаружили окрестности вокруг себя заполненные солдатами, и отчаянно сражались с ними. Несколько наших было убито, поэтому мы бежали на север, и по пути встретили команчей и кайова. Но не здесь было наше место отдыха, и мы были загнаны в горы Вичита, и даже там, среди этих гор, красный человек, которому принадлежала по праву эта страна и её богатства, не смог удержаться. Он должен был покориться неизбежности. Он должен был в большинстве своём сдаться, оставить своё превосходство в мастерстве и сложить имеющееся огнестрельное оружие. К нам приехал Куана Паркер из команчей и убедил прийти в резервацию в форте Силл. Наши люди были собраны в большую кучу и пересчитаны как какой-нибудь скот. Отовсюду из Техаса приезжали белые люди, чтобы осматривать и забирать наших лошадей. Те белые дети, которые находились у нас, были обменены на скво и наших детей. Карновисте сказал, что он не терял своих скво, и поэтому запретил выдавать меня, но я сам не хотел возвращаться, потому что уже научился ненавидеть собственный народ, и поэтому постоянно прятался. Другие индейцы сказали белым, что вождь апачей Карновисте держит в своём лагере белого мальчика, и тогда солдаты начали меня искать. Я сидел в лагере вместе с Карновисте, когда появились синие мундиры с медными пуговицами. Я лёг на землю около вигвама, и индейцы набросали на меня одеяла, уселись сверху и отрешённо курили, пока солдаты рылись в жилище. Один из офицеров не заходил внутрь, а разговаривал и курил с индейцами, озираясь по сторонам. Мой нос и рот погрузились в песок, и я расплющился по земле, словно рогатая лягушка, и едва мог дышать, но индейцы скорей убили бы меня, чем отдали.

Наш вождь рассердился из-за того, что офицер так долго здесь оставался и задавал так много вопросов. Поэтому он созвал на совет своих мужчин, и было решено уйти из резервации.

ГЛАВА 24. МЫ УДИРАЕМ.

Все наши мужчины собрались в одном месте вместе с женщинами и детьми. Мы забрали всех лошадей, одеяла и ружья, которые смогли найти, и под покрытием ночи бежали. Наутро мы были уже далеко от форта и ненавистных белых. Мы передвигались по равнинам так быстро, как только могли, и вскоре вступили в свои старые убежища.

Мы нуждались в лошадях, и поэтому было объявлено о набеге, и наш отряд отправился в дальний путь к поселениям. Первая наша встреча пришлась на двоих мальчиков у реки Джеймс, один был уже почти взрослый, а другой немного помладше. Они отчаянно дрались, но были пересилены, убиты и оскальпированы. После этого, в той же местности, мы украли много лошадей, и некоторые из них, как позже я узнал, принадлежали Велгу, Стоуну, Эллебрешту и Генри Кайзеру. В ту ночь мы добрались до Фредериксбурга, но не стали никого убивать, так как не хотели убегать от рейнджеров. Затем мы повернули в область Паксэддл-Маунтин. Возле Сэнд-Крик мы заметили человека, рубившего дерево, а рядом с ним пасся гнедой осёдланный пони. Он увидел нас, запрыгнул на пони и попытался ускакать. Когда мы совсем близко к нему приблизились, он бросил свою лошадь, свой топор, слетевшую с него шляпу, и побежал в чащу. Вскоре он выбежал из неё и побежал к дому. Мы видели, как он туда входил. В основном мы не болтались возле дома, когда знали, что в нём находится человек, так же и сейчас, забрали лошадь этого человека и продолжили свой путь дальше вдоль ручья. Проехав немного, мы наткнулись на двадцать лошадей и забрали их. Потом пошёл проливной дождь, намочивший наши тетивы, и поэтому мы поспешили вглубь чащи и развели костёр, чтобы просушить их. Мы как раз увлечённо этим занимались, когда белые люди нас атаковали. Мы сплотились и недолго сражались, но потом индейцы все разом прекратили сопротивление и рассеялись. Те из нас, кто уцелел, отправились на запад, чтобы присоединиться к племени в условленном месте. По пути мы своровали в одном месте ещё лошадей, и поспешили убраться оттуда. Мы обнаружили, что по нашему следу идут страшные рейнджеры. Они догнали нас на второе утро, недалеко от Кончо. Произошла яростная схватка, и все наши лошади без седоков были захвачены. Один индеец был убит, несколько ранено, но мы сумели бежать.

Мы повернули к тому месту, где нас должны были дожидаться все остальные из нашей группы, но прибыв туда, никого там не нашли. Но зато нашли кости бизонов, из которых была сложена картина, изображающая сражение с белыми людьми. Некоторые, размещённые в определённом порядке кости, указывали на то, что семь мужчин были пронзены стрелами, а фургон сожжён. Двенадцать костей, размещённых в особом порядке, указывали на двенадцатидневное путешествие. Мы проехали двенадцать дней, когда заметили вдали несколько, расположенных в ряд отдельных столбов дыма, которые указывали путь на запад. Это означало, что рейнджеров слишком много, и они так страстно преследовали индейцев, что тем пришлось переместиться западнее. Также это говорило о том, что за ними неотступно гнались, и они предупреждали нас о внимательности и просили поспешить к ним на помощь. После этого мы проехали на запад примерно сто миль. В этой местности было мало воды, но мы знали точно, где находится источник. Теми белыми людьми, что шли за индейцами из нашей группы, оказались солдаты, а не рейнджеры, и индейцы завели их в такие места, где воды не было совсем. Мы знали, что из этого получится, и поэтому наполнили наши водные мешки и поехали за солдатами. Вскоре нам стали попадаться туши мёртвых лошадей, а затем мы наткнулись на человека, почти умирающего от жажды. Мы его раздели, оскальпировали и расчленили. Затем мы поехали дальше, и наткнулись ещё на восьмерых людей. Они разделили участь первого. Эти солдаты проходили недалеко от водного источника, но он находился в углублении, и индейцы его хорошо замаскировали. Мы видели, куда поехали другие солдаты и знали, что все они погибнут в сухих песках, поэтому отклонились вправо на след наших людей. Мы нашли их возле источника, но все они находились в ужасном состоянии. Их лошади были загнаны, и многие скво и дети шли пешком и страдали от жажды. Опустошение, разорение и полное уничтожение смотрели прямо нам в лицо. Среди тех солдат было сколько-то негров, и многие из индейцев впервые их увидели. Индейцы думали, что эти негры вышли из воды, так как наша тень всегда чёрным отображается в воде. Мы называли их «бизоньи солдаты», потому что они имели кудрявые, курчавые волосы, и голову, как у бизона. Наши стрелы не могли пробить их черепа. Я помню, как однажды наш вождь говорил нашим воинам, что в бою с «бизоньими солдатами» никогда не следует стрелять им в головы, так как черепа у них настолько твёрдые, что от них отлетают стрелы, расплющиваются пули, ломаются копья и затупляются пики, поэтому, чтобы уверенно убивать их, нужно стрелять им точно в сердце.

Находясь возле этого источника, мы настреляли для себя разного зверья и поймали немного мустангов. Оттуда мы отправились к истокам реки Пекос в сторону Скалистых Гор. Лишь там мы смогли, наконец, обрести покой, лечь и отдохнуть всласть. Поначалу дичи было достаточно, но по мере нашего там проживания, её становилось всё меньше, и нашим лошадям уже негде было пастись. Мы проткнули отверстия в ушах наших молодых лошадей и прогнали их к подножью гор, чтобы они сами выживали. Но мы оставили всех старых, потрёпанных мулов, чтобы было чем самим кормиться. В первый день мы убили древнего ободранного серого мула. Его спина представляла собой сплошную мозоль от индейского седла. Мы съели его и высосали его шкуру и кости, чтобы получить все пригодные для пищи вещества. Заросшие болячки были первыми съеденными нами частями. Они были сладкими и нежными.

Потом пошёл снег, и мы находились в этих высоких и холодных гора без огня, без еды и без укрытий. Если спускаться вниз по таким крутым склонам в дождь со снегом, то малейшее скольжение означало для нас встречу с вечностью, а подъём вверх был просто невозможен, и поэтому мы были обречены на голодную смерть. Мы убивали и ели подряд всех своих мулов, обсасывали их шкуры и кости как голодные собаки, грызли и пережёвывали собственные мокасины, и рыдали над своим прискорбным положением. Здесь не было ни сострадательного солдата, ни мстительного рейнджера, с кем мы могли бы сражаться, но мороз и голод были более кошмарной вещью. Мы кропотливо прокладывали себе путь вниз к подножью этих гор, и когда, наконец, добрались до долины, то обнаружили, что большинство наших лошадей, которых мы отпустили, хорошо попаслись и находятся в удовлетворительном состоянии. Нам повезло настрелять некоторое количество дичи, и наше пробавление (питание) несколько улучшилось. Потратив какое-то время в этой местности, мы повернули к нашим старым охотничьим угодьям. Мы претерпели так много трудностей, что многие из племени получили отвращение к свободе, и пожелали вернуться в резервацию. Был созван совет, и мы решили возвратиться туда и больше не уходить. Комиссионеры в резервации разрешили нам разбить собственный лагерь в 25 милях от штаб-квартиры агентства, так как мы пришли добровольно, и по той же причине нам было предоставлено больше свобод, чем тем племенам, которых силой вынудили прийти и сдаться.

ГЛАВА 25. КАРНОВИСТЕ УБИТ.

В резервации можно было свободно купить у торговцев виски самого мерзкого сорта, который провозился в неё и продавался индейцам, несмотря на предусмотрительность солдат. Сегодняшняя деятельность бутлегеров носит такой же характер. По-моему, напиток, предлагаемый сейчас, почти соответствует той бурде, которую приготовляли и продавали бедным недотёпам дикарям. Когда этот виски привозили в лагерь, то последствием всегда были ссоры и драки. Когда мы пили, то неизменно вспоминались старые распри и обиды, которые раньше случались между различными группами нашего племени, и за этим неизбежно следовали суматоха и убийства. Одна из таких пьяных склок закончилась смертью Карновисте, моего самого лучшего друга и хозяина одновременно, и мне пришлось бежать из племени навсегда. После одной общей попойки, одна недружественная к нам группа апачей пришла и потребовала у некоторых наших воинов дать им «огненной воды». Вслед за этим последовала драка, и один из наших воинов был ранен в живот. Через несколько дней мы ответили им тем же, когда пришли в их лагерь и помогли себе сами в приобретении некоторого количества «пива». Произошла яростная схватка, и одна из двух групп была бы истреблена, если бы не вмешались солдаты. Так как агрессорами на данный момент являлись мы, ожидалось, что нас хорошо накажут, и тогда мы собрали все наши силы и решили выкрасть лошадей у другой группы, чтобы снова уйти из резервации. Но прежде чем отправиться к ним, мы решили устроить большой запой, так как торговцы только что доставили нам хороший груз «огненной воды». Эта попойка оказалась наихудшей, которую я когда-либо видел. Скво падали и резали друг друга буквально на куски. Одна скво изменила своему мужу прямо во время пьянки. Тогда он обрезал жене нос и заставил идти в палатку человека, который воспользовался ей в нетрезвом состоянии, и скво пришлось подчиниться. Эта пара вынуждена была уйти жить на самый край нашей деревни. Несколько скво скончались от алкоголя, и поэтому их мужья разозлились и начали ссориться. Одни из нас погнали других к месту, где располагались солдаты, а затем многие из нас забрали все свои вещи, виски, и убежали на равнины. Мы ехали целые сутки, не останавливаясь, и, разбив лагерь в скрытом, прохладном и затенённом месте, приготовились для шумного веселья. Внезапно десяток воинов нашего же племени атаковали нас. Не в нашем характере было выставлять в таких случаях превосходящую команду, поэтому десять из нас вызвались сражаться, но когда они готовились к бою, то противники убили одного из наших и бросились бежать. Карновисте приказал мне наклонить свой щит и помочь рассеять трусов. Он, я и ещё некоторые наши товарищи сели на наших самых быстрых лошадей и пустились в погоню. Мы преследовали их пять миль до места, где они приготовили нам западню, и мы очень глупо въехали прямо в неё. Казалось, что враги появились из земли и начали расстреливать нас. Все наши товарищи были убиты. Я и Карновисте развернулись, и медленно двинулись в обратный путь, и это в некотором роде напоминало отступление с боем, которое длилось до тех пор, пока мы не оказались примерно в четверти мили от нашего лагеря. Тут двое или трое из них настигли нас, и произошёл рукопашный бой. Пики, копья и томагавки оживлённо летали какое-то время, и я был слишком увлечён этим занятием, чтобы обращать внимание на то, что происходит вблизи от меня. Тут воин поднял своё копьё, чтобы закончить мои дни, но Карновисте заметив его движение, и сделал выпад со своей пикой в его сторону. В тот же момент знахарь убил Карновисте. Знахарь считал, что его невозможно убить, что враги не смогут поразить его, пока он не ест свинину. Я тоже думал, что его нельзя убить. Когда Карновисте упал, знахарь подошёл ко мне, наставив на меня свой винчестер и размахивая своим щитом. Он сказал мне: «Это твой последний день. Сейчас ты умрёшь». Я забежал за большой валун и ответил: «Ты или я». Я имел только лук и стрелы, но зато был полон решимости, дать решительный бой и попытаться отомстить за смерть Карновисте. Другие воины поспешили в наш лагерь, разумеется, полагая, что я не ровня знахарю. Он выстрелил два или три раза по мне, но пули срикошетили от моего щита. Я обежал вокруг валуна и оказался по другую сторону от знахаря, который был уверен в своей победе. Я всегда ненавидел этого старого дьявола, так как он никогда не упускал возможности поиздеваться надо мной. Но я, будучи всего лишь беспомощным пленным мальчиком, не мог воспротивиться его возмутительному обращению. Теперь всё было по-другому. Моё сердце было наполнено ненавистью, которая нашла своё высвобождение после гибели моего вождя. Я стал холодным и собранным, и когда бежал на другую сторону скалы в четвёртый раз, то резко обернулся и послал стрелу под своим щитом точно ему в живот. Он вскинул руки, и я пустил в него ещё одно оперённое древко, которое глубоко погрузилось в его тело. Я опасался, что он не настолько мёртв, каким пытался казаться, и поэтому пустил в него следующую стрелу, которая вошла точно в сердце. Он закатил свои глаза и умер, издав слабый вздох. Карновисте был отмщён! Я поднял его щит, снял с него ремень и пристегнул его себе на пояс. Затем я забрал его винчестер, патроны, и почувствовал, что способен наказать всех тех, кто напал на нас сегодня. Я знал, что о смерти знахаря скоро станет известно, но, тем не менее, гордился своей победой. Поднявшись на возвышенность, я наблюдал за воинами в нашем лагере. Я слышал их пронзительные победные возгласы, когда они рассеяли и уничтожили всю нашу группу. Я слышал вопли и стоны скво. Наконец, я увидел, как некоторые из воинов вышли из лагеря, и нашли тело знахаря, и затем поднялся дикий вой. Я спрятался среди скал в горах, и несмотря на то, что они прилежно меня искали, найти меня они не смогли. Наступила ночь, и с её приходом я остался совершенно один в этом мире, без друга или покровителя, преследуемой и ненавистной вещью, подлежащей немедленному уничтожению при обнаружении. Все мои друзья погибли. Куда мне было пойти? Холмы, или верней цепь холмов, которая дала мне укрытие, протянулась далеко на север от нашей деревни, и затем образовывала полукруг. Место боя, где был убит Карновисте, находилось почти точно на запад от деревни. Понимая, что поисковые партии рано или поздно начнут меня искать, я пошёл в другую сторону на верхушку гребня к северу от деревни, и просидел там до полуночи. Я мог надеяться только на бегство. Но куда? В то время апачи и команчи как раз находились в не очень хороших отношениях, несмотря на договор между ними, заключенный некоторое время назад. В любом случае, без знания языка команчей, если наткнусь на них, они могли меня убить. Всё же я решился поехать, но прежде подумал, что до отъезда мне нужно как-то пробраться в деревню и поговорить с сестрой Карновисте по имени Ит. Она всегда была добра ко мне, и я полюбил её нежно. Между прочим, эта женщина до сих пор жива, ну или была жива около двух лет назад (в 1925 году), когда я получил от неё письмо (которое она кому-то надиктовала), и в нём она просила меня приехать, чтобы увидеться, пока она не умерла. Она сообщила, что она почти ослепла и очень немощна. Она жила в резервации апачей в Нью-Мексико. Вы наверно удивитесь, почему я не решился увидеть эту женщину вновь. Я просто побоялся снова очутиться среди этого племени, так как ещё были живы кое-какие воины, которые, особо не раздумывая, могли отомстить мне за смерть знахаря.

Когда я оказался в деревне, то рассказал Ит о том, как Карновисте умер, и как я, в свою очередь, убил его убийцу. Она поблагодарила меня, и сказала, что никогда меня не забудет, но призвала меня не медля бежать отсюда. Она дала мне одеяла и продукты, и сказала, чтобы я пошёл в табун и взял там одного коня, который отличался выносливостью и крепким телосложением среди всех других скакунов племени. Он была серой масти, и я выиграл с ним много скачек. Со слезами и всхлипываниями мы попрощались, и я пошёл к табуну. Сейчас настал трудный момент для меня, когда я добровольно отказывался от прежних взаимосвязей и товарищества, и приступал к новой жизни, которая была мне неведома. Стараясь не издавать шума, я собрал вместе своё оружие, боеприпасы и продукты, подполз вплотную к лошадям и нашёл того серого, вышеупомянутого, самого быстрого в табуне. Из уважения, которое я питал к Ит, я бы скорее умер, чем взял другую лошадь. Я влез на него, и направился в ту сторону, о которой имел мало представления. Я лишь знал, что там я буду совершенно один, изолирован как от индейцев, так и от белых. Не будет никого, с кем я смог бы поговорить, - ни друга, ни просто знакомого, ни даже врага.

Получая для себя лошадь, я шёл на неминуемый риск, и лишь после полуночи, наконец, выбрался из табуна. Я поехал на восток, и уже находился во многих милях от деревни, когда взошло солнце. Я находился на раскинувшейся равнине, а далеко на севере виднелась низкая гряда холмов. Эта равнина была полностью лишена растительности, не считая кактусов и полыни. Почва была рыхлой и песчаной, и это меня несколько беспокоило, так как мои преследователи легко могли меня на ней проследить. Весь день я и мой конь страдали от жажды, но ближе к вечеру мы достигли полноводного ручья. Солнце находилось в зените, когда я там оказался, и, утолив свою жажду, поехал к горному кряжу, который возвышался немного восточнее от места водопоя. На верхушке хребта я нашёл небольшую лощинку, и там спешился, позволив коню попастись несколько часов. Сам я взобрался на венчающий хребет скалистый пик, чтобы осмотреть путь, по которому приехал, насколько это возвышение, конечно, позволяло мне это сделать. Солнце уже почти опустилось, и мне понадобилось полчаса, чтобы разглядеть всадников далеко на западе, прямо на моём следе, которые пока были не более чем пятнышками на горизонте. Я возвратился к коню, поспешно запрыгнул на него и продолжил своё путешествие, и мои прежние друзья апачи, были последним, что я видел человеческого в течение следующих нескольких месяцев.

Прежде чем завершить эту главу, я хочу сказать, что одним из апачей, захвативших меня, был брат Карновисте, который позже стал вождём племени, и его не было с нами во время боя, когда Карновисте был убит, поэтому он остался жив. Имя этого вождя - Чиват. Теперь он живёт с команчами в Оклахоме. Он ещё появится в описаниях в этой книге. Пинеро и Эсакони живут там же.

ГЛАВА 26. Я ВЕДУ ЖИЗНЬ ОТШЕЛЬНИКА.

После многодневной поездки по сухой равнине, изрезанной холмами и песчаниками, я почти умирал от жажды и голода, когда достиг глубокого суживающегося каньона, по дну которого струился мелководный поток чистой, прозрачной воды, и по его краям росли тополя. Мой конь полностью обессилел, и большую часть дня я провёл возле своего верного животного. Стены каньона вздымались почти перпендикулярно, и я испытал некоторые затруднения в поиске места спуска к ручью. Наконец, я увидел ведущий вниз склон, и когда оказался уже в каньоне, то нашёл там не только хорошую воду, но и обилие хорошей травы. Здесь я обрёл свою обитель. Сколько я оставался в этом каньоне, сейчас уже не могу сказать, но точно, что месяцев шесть или восемь, а может и дольше. В своём первом исследовании каньона я нашёл оленьи тропы, а также следы других диких животных, которые использовали ручеек как водопой, а позже оказалось, что дичи там было очень много. После нескольких недель жизни в уединении, я начал свыкаться со своим одиночеством. Всех людей я считал своими врагами. В удобной пещере в стене каньона я нашёл себе приют и укрытие на ночь, а когда звери спускались на водопой недалеко от моего тайного места, мне не приходилось бродить, чтобы добыть себе еды вне пределов теснин каньона. Всё же я постоянно ощущал чувство опасности, тяготеющего надо мной предчувствия беды, которая должна прийти, а также мучительного страха из-за того, что здешнее обилие травы привлечёт внимание моих врагов, и тогда я буду убит.

В такой обыденности мимо проносились дни, недели и месяцы, пока в одну светлую ночь я не был разбужен странным звуком. Не могу сказать, что это было на самом деле, но мне тогда показалось, что это был человеческий голос. Я вышел из своей пещеры, и через несколько минут услышал громкий смех! Было полнолуние, и каньон почти так же просматривался, как и днём. Обойдя скальный выступ около моей пещеры, я посмотрел на дно каньона, и в трёхстах ярдах от себя увидел большой лагерный костёр и очертания людей, ходящих возле него, а также слышал человеческие голоса. Скрываясь за ивами, растущими по берегам ручья, я подполз достаточно близко к лагерю, и с крайним смятением обнаружил, что это апачи, и я знал каждого из них. По-видимому, они возвращались из набега в Техасе, так как у них был большой табун лошадей, который они загнали в ущелье ниже своего лагеря, попав туда с обратной стороны каньона. Я возвратился в пещеру, собрал имевшиеся запасы сухой оленины, оседлал свою лошадь и прошёл какое-то расстояние до прохода, который служил выходом на находящиеся выше равнины. Я поскакал на восток, не зная, куда мне податься, и это ощущение было ещё большим, чем в прошлый раз, когда я спасал свою жизнь бегством от того же врага.

Я ехал уже несколько дней, и переправился через множество стремнин. Несколько раз я видел людей, которых принял за белых и мексиканцев, и я уклонялся от них, так как знал, что они схватят меня, потому что я был апач, то есть, врагом всех остальных людей. Потом я поехал на юго-восток, постоянно находясь настороже, чтобы белые или индейцы не застали меня врасплох. Я был земным скитальцем. Я приехал к потоку, и некоторое время оставался там. Собрав юкки и повилики, я кипятил их в воде, пока она не стала липкой. Затем я вымыл этим отваром свои волосы, которые стали длинными, прямыми и красивыми.

У меня когда-то было двадцать восемь патрон к винчестеру, и каждый из них свалил оленя, антилопу или бизона. Боеприпасов хватило мне на довольно продолжительное время, так как я их расходовал экономно, и часто использовал лук и стрелы, чтобы добывать дичь. Когда патроны закончились, я перевёз своё ружьё в одно место между Пекос и Рио-Гранде, и спрятал его в пещере. Я боялся мексиканцев, американцев и всех остальных, но моё ружьё больше ничем не могло мне помочь. Я не хотел избавляться от него совсем, и поэтому запомнил это место, чтобы вернуться за ним, когда оно мне понадобится. Я думаю, что ружьё по-прежнему лежит в этой пещере, потому что я так и не съездил за ним.

В той местности дичи было очень мало, и поэтому мне приходилось питаться плодами кактуса, колючую грушу (сотол) и другую растительность. Я отправился на север, и вскоре мои запасы воды и еды полностью иссякли. Я видел повсюду антилоп, но не мог их подстрелить, поэтому семь дней был без питья и пищи. Я уже почти был готов сдаться, лечь и умереть, когда, наконец, наткнулся на хорька. Я его убил, сварил, и затем ел небольшими кусочками, так как слишком долго не ел и опасался съесть его одним разом, ну к тому же корма вокруг было совсем мало. Скоро я набрёл на мутную лужу. Я положил на её гладь траву, чтобы во время питья не нахлебаться мух и других насекомых. Я напоил и полил водой своего коня, и оставил его отдыхать, а сам поел ещё мяса хорька, попил мутной воды и, наконец, почувствовал прилив свежих сил.

Затем я продолжил свой путь, и наткнулся на несколько бизонов. Выбрав маленького телёнка, я накинул на него аркан. Затем я дёрнул малыша вниз и протащил его короткое расстояние, а затем, посчитав, что смогу справиться с ним, соскочил с лошади, чтобы перерезать ему горло, но маленький паренёк встал, боднул меня так сильно, что я упал, а потом переступил через меня. Я поднялся, но он, сбив меня снова с ног, опять прошёлся по мне. Даже не пытаясь встать, я снял с плеча свой лук. У меня имелось пятьдесят стрел, и их все я воткнул в этого маленького бизона. Однако я был настолько обессилен, что не смог его убить, и он продолжал меня бодать по всему телу. Наконец, мне удалось добраться до своей лошади, влезть на неё и поехать вместе с телёнком на конце аркана. Я тащил его до тех пор, пока он почти совсем не выбился из сил, и тогда я смог его повалить и добить. Наконец-то я устроил себе настоящий пир. Я разрезал телёнка, и как обычно поел тёплой печени, а из брюшка попил кислого молока, которое там оказалось, а затем довольно долго отдыхал. Позже я содрал с него шкуру и освежевал. Затем поел ещё внутренностей, и стал готовиться к приготовлению мяса. Я нашёл две сухих палки и стал тереть их друг о друга, делал новые вырезы и опять тёр, но я был еще настолько слаб, что никак не мог добыть огонь. Всё же благодаря напряжению всех моих сил, наконец, показался маленький дымок. Я начал дуть на кромку, и вскоре мелькнула искорка, и вслед за ней появилось небольшое пламя. Мне необходимо было соблюдать предельную осторожность, чтобы не допустить возникновения большого столба дыма.

Когда я нарезал мясо, то был очень аккуратен в том, чтобы не обидеть Великого Духа. Если индеец нарезал его стружками, резал или делал отверстие в куске мяса до его приготовления или во время него, то считалось, что он оскорбляет Великого Духа, а это неизбежно влекло за собой возникновение несчастий в поездке. Если кто-либо в индейском лагере проталкивал палку сквозь кусок мяса, он немедленно изгонялся прочь, а то и вовсе мог быть убит.

Я придерживался всех этих суеверий, потому что верил в них, и делал так, как меня учили. Я съел всё, что смог осилить, покурил и переехал в другое место. Там я снова поел, покурил и опять переехал. Вечером я положил свою голову на мясо, и вскоре заснул. Я не привязывал своего коня, так как знал, что он не бросит меня. Ночью я услышал, как он фыркнул и подбежал ко мне. Я схватил своё мясо и другие вещи, запрыгнул на коня и ускакал. Такие ночные переезды не были чем-то необычным для меня. Вскоре я убедился, что за мной никто не едет, и тогда спешился и опять лёг спать. Но потом снова был разбужен, и в этот раз увидел то, в чём заключалась проблема. Большой обжора лобо (волк) почуял запах мяса под моей головой. Разумеется, я посчитал, что это индейцы нарядились в волчьи шкуры, чтобы близко ко мне подползти. Я вскочил и пустил стрелу, которая завершила волчью карьеру, потом развернулся и стрелял ещё и ещё, пока не убил пять волков, а несколько оставшихся убежали.

ГЛАВА 27. Я ИЗГОТОВЛЯЮ СЕДЛО.

Вскоре я очутился на самом настоящем бизоньем пастбище, а значит, еды теперь у меня было достаточно, а вот моё седло, сделанное из раздвоенной палки, натирало спину лошади, поэтому я решил изготовить другое седло, более удобное. Я обжёг и обработал несколько шкур. К счастью, среди моих владений имелись напильник и кусок стальной пластины. Я срубил жердь и прикрепил эту пластину на одном её конце, а другой конец воткнул в землю. Я тёр внутренней стороной шкуры об сталь до тех пор, пока мясо полностью не слезло с нее. Потом я на шкуре разложил мозги животного, чтобы она стала мягкой и гибкой. Процесс шёл медленно, но времени у меня было более чем достаточно. Я срубил иву, вырезал из неё рогулину и выстрогал её до формы деревянного седла, а затем покрыл это необработанной бизоньей шкурой, шерстью вверх, затем обтянул выделанной шкурой, затем снабдил стременами и так далее. Стремена я изготовил, согнув ивовые прутья в кольцо и обтянув их полосками шкуры. Затем я накрыл седло бизоньей шкурой и подрезал её сверху вниз таким образом, чтобы она представляла собой спереди защитные щетки. Я замерил длину спины лошади и подогнал седло под неё. Эта работа по установке седла была долгой и кропотливой, но мой труд и настойчивость были вознаграждены седлом, великолепно подогнанным и удобным при езде, а также представлявшим собой настоящую антикварную вещь. Я распорол бизонью шкуру на полосы, напоминающие чёрного полоза, и изготовил их них себе мокасины, обработав полоски напильником и сшив шилом, используя сухожилия как нитки.

Я ездил по окрестностям, постоянно меняя своё место пребывания до того момента, когда оказался перед каким-то поселением и увидел двух перемещающихся верхом людей. Я развернулся и поскакал в другую сторону так быстро, как мог это делать мой жеребец. Я двигался в сторону Пекоса, и однажды убил медведя, развёл костёр и приготовил себе прекрасное жаркое. Тогда у меня была вкусная, жирная еда.

Обычно почвы в местах, которые я выбирал себе для отдыха, были каменистыми и неудобными для отдыха, но за всё время я ни разу даже не кашлянул. Вскоре мне минул шестнадцатый год. Ночами, лёжа на спине, я разглядывал небесную панораму, тысячи блестящих орбит и конфигураций необыкновенной красоты. Я смотрел на звёздный небосвод, на этот синий купол, а потом на свой щит, и видел, что звёзды находятся на нём в том же положении, что и на небе, а значит, в пасмурные дни мой щит мог служить не только защитой, но и как компас.

Я возвратился на равнины в наши старые охотничьи угодья и расположился на водопое в ожидании антилоп, которые должны были прийти сюда попить, а я тогда убил бы их. Мой конь был жирным из-за изобилия травы. Как-то ночью я услышал бегущих диких животных и взвизгивание как у пумы, но я не думаю, что это было животное. Всё-таки звучало это не совсем правильно. Затем начали выть волки, и это было уже точно не похоже на них. Теперь я был уверен, что где-то рядом со мной индейцы, но имитация звуков была не из моего племени. Я лежал, не шевелясь, напряжённо вслушиваясь. Гремучие змеи, казалось, сейчас кишат больше, чем обычно, так как со всех сторон я слышал их трещотки. Казалось, что весь животный мир взбудоражился. Я тихо оседлал своего коня, забрал своё оружие и вещи, и скользнул в темноту ночи. Наутро я увидел много признаков индейцев, и они указывали на большой отряд. Я видел их лошадь, но не стал её воровать, потому что у меня была собственное хорошее животное, а от этой не было бы никакой пользы, так как продать её было некому.

Я выехал на равнины и заставил прокладывать путь свои мокасины. Пределы досягаемости воды были покинуты, и мои запасы еды иссякли. Несколько дней я искал дичь и воду, и когда, наконец, наткнулся на источник, то сначала подпустил к нему коня, и при этом следил, чтобы он не перепил. Я находился около этой воды три дня, и не хотел уходить оттуда. Потом я поднялся на возвышенность по соседству и увидел приближающихся индейцев. Сбежав с холма, я запрыгнул на лошадь и поскакал прочь оттуда. Так или иначе, но мне пришлось вернуться в местность, где были бизоны, и я не спешил её покидать, разъезжая по ней и иногда натыкаясь на старые брошенные места лагерей белых охотников, и там я порой находил полезные для себя вещи.

В конце концов, я устал от одиночества и решил найти себе каких-нибудь друзей, и как-то мне пришла в голову мысль, что неплохо бы присоединиться к команчам. Я часто встречал их, пока жил с апачами, и, несмотря на то, что не понимал то, о чём они говорят, запомнил некоторые их знаки, с помощью которых они изъяснялись, и поэтому был уверен, что смогу освоить их язык. Мне пришёл в голову вопрос, - а в каких отношениях они сейчас с апачами и с белыми? Ведь прошёл почти год с тех пор, как я покинул апачей, и два этих племени могут сейчас быть как в мире, так и в войне. Так или иначе, но я решил испытать своё везенье.

ГЛАВА 28. Я СТАНОВЛЮСЬ ВОИНОМ КОМАНЧЕЙ.

Однажды утром я разглядел отряд индейцев, и вскоре понял, что это команчи. На безопасной дистанции от них, чтобы оставаться незамеченным, я весь день ехал за индейцами, и уже ночью понаблюдал, как они вступают в свой лагерь. Подождав какое-то время, той же ночью я приблизился к лагерю, чтобы провести кое-какие исследования, прежде чем открыться им, так как я не знал, как они меня встретят, и поэтому хотел избежать ненужного риска. Привязав коня на удобной дистанции от лагеря, чтобы в случае чего первым завладеть им, я, не мешкая, направился к лагерю. Подойдя почти вплотную к нему, я снял свой лук и стрелы, подполз совсем близко к костру и прислушался. Индейцы, сидевшие вокруг него, разговаривали и смеялись, и, казалось, находятся в весёлом настроении. Обычно команчи являются весёлыми людьми и любят по-доброму пошутить и посмеяться, а апачи, напротив, всегда угрюмы и никогда не смеются, за исключением тех случаев, когда кому-нибудь больно или кого-либо из них постигло несчастье. По-видимому, эти ребята рассказывали о своих дневных приключениях, но я не мог понять, что именно они говорят. Пробыв там минут двадцать или тридцать, я, набравшись достаточно мужества, решился на очень смелую вещь.

Я просто взял, и молча, без всякого предупреждения, подошёл прямо к ним. Моё внезапное появление ввергло их в оцепенение. Издавая пронзительные боевые кличи и вопли, все эти смелые вскочили на ноги и мгновенно скрылись в темноте, оставив меня одного стоять в отблесках костра. По-видимому, я выглядел злобно-смотрящим индейцем, с длинными нечёсаными волосами, странного и неопрятного вида. Так я там и стоял, задаваясь вопросом, вернутся ли они, чтобы убить меня? Вскоре, они, взяв себя в руки, стали возвращаться в вопящей и орущей атаке, и почти молниеносно окружили меня. Я показал им знаками, что пришёл с миром, и попытался показать, что являюсь всего лишь несчастным одиноким индейцем, голодным и лишённым друзей. Первыми, кто ко мне подошёл, были несколько их скво. Одна старая женщина со свирепым лицом, и к тому же одноглазая, встала прямо около меня и что-то возбуждённо затараторила, но я не мог ничего понять. Я выглядел диким, юным и робким, и не мог смотреть в один глаз старой чертовки, которая поставила моё существование на грань уничтожения. Позже я узнал, что она хотела, чтобы меня убили прямо там, на месте, уверяя, что я принесу им проблемы. Но тут подошёл молодой воин, и заговорил со мной на языке апачей. Я сказал ему, что в силу определённых обстоятельств оказался и жил среди апачей, и был изгнан из их племени, потому что убил знахаря, который убил моего вождя и хозяина. Также я сказал, что по рождению являюсь белым человеком, но воспитание у меня индейское; люблю индейцев и ненавижу белых; что на моём щите имеются скальпы белых, убитых мной в бою, и что моя собственная раса считает меня смертельным врагом. Ещё я сказал, что находился в подчинении у второстепенного вождя по имени Карновисте, который возглавлял небольшую группу воинов, но теперь они все мертвы, погибли в пьяной драке. Затем я объяснил ему, что навсегда покинул апачей, и все они меня разыскивают, чтобы забрать мою жизнь, и я хочу стать команчем, остаться с ними жить навсегда и участвовать в их войнах с апачами и белыми. Я рассказал им о многих случаях, которые им тоже были известны, а затем выступил вперёд один смелый и сказал, что как-то видел меня с апачами, что я соревновался с ним в скачках, и он знает Карновисте и его апачей. Выслушав мой подробный рассказ, который я изложил правдиво, ничего не приукрашивая, они сказали мне, что я могу с ними оставаться столько, сколько пожелаю, и что могу отправиться с ними к месторасположению основной массы их племени, куда они выступают утром. Они пообещали мне, что их большой вождь, по имени Котопа, встретит меня доброжелательно. С двумя смелыми мы сходили за моим конём. Скво обильно накормили меня, постелили мне удобную соломенную постель, и впервые за много месяцев я ощутил себя, наконец, в кругу друзей. Впервые я уснул с ощущением довольства и безопасности.

Утром мой конь и я стали центром притяжения, потому что некоторые храбрецы попросили меня поучаствовать с ними в скачках. Они хотели поторговаться со мной за этого великолепного коня, но я не собирался с ним расставаться. В течение многих месяцев одиночества, он был моим единственным компаньоном, и я очень к нему привязался. Они предлагали мне за него лошадей, ружья, одеяла, щиты, а один пожилой воин отдавал даже свою дочь, но, я был непреклонен, в своём решении сохранить для себя своего верного коня.

Затем мы отправились к основной массе племени, и когда через несколько дней прибыли к месту назначения, всё племя доброжелательно меня приняло, выслушав рассказ о моих скитаниях. Вождь созвал своих воинов, и они какое-то время посовещались, а потом через переводчика мне было сообщено, что я буду принят в племя, если только навсегда пожелаю остаться команчем, если буду помогать им в борьбе против их врагов и никогда не уйду к белым людям. Я выдал перед ними продолжительную речь, в которой сказал, что являюсь индейцем, ем сырое мясо, пью тёплую кровь волка, чтобы это придало мне свирепость этого дикого зверя; что свои стрелы я намазываю ядом гремучей змеи, чтобы быть уверенным в том, что они убьют ненавистного белого человека, когда полетят в его сторону. Мои слова обрадовали их, и мы сели в круг и выкурили трубку мира. Покурив, мы все поднялись и прошлись по кругу, приложив свои руки к своим сердцам и воздевая их к небу.

Этот процесс начинался медленно, но по мере дальнейшего хождения, мы ускорялись, многократно прикладывая руки к своим грудным клеткам и поднимая их вверх, подобно современным школьникам, делающим ритмичную гимнастику. Это продолжалось определённое время, несомненно, с целью узнать, сколько я могу такое вынести, а затем я предстал перед главным вождём для проведения своего рода ритуала, в котором я пообещал добросовестно исполнять все обязанности воина команчей, включая помощь, охрану и защиту тех, кто мне вверяется и кем я был окружён, а также подчинение своему вождю при любых обстоятельствах, как в мирное время, так и в военное. Вот так я был принят в племя и стал команчем. С тех самых пор, я по-прежнему остаюсь команчем, и по сей день сохраняю все те привилегии, которые они мне даровали в тот торжественный день. Также все команчи признают меня своим соплеменником, - всякий раз, когда мне нужно подтвердить свою причастность к племени.

Мне было дано команчское имя Монтичема, и до сегодняшнего дня я значусь в племенных списках в Вашингтоне, как Монтичема Герман Леманн. Мне было позволено выбрать семью, с которой я буду жить, став её членом, и после некоторых раздумий я выбрал Котопу, кто мог говорить на языке апачей, своим братом, и я никогда потом не пожалел о своём выборе, так как Котопа во многих отношениях был действительно мне как брат.

ГЛАВА 29. МОЙ ПЕРВЫЙ НАБЕГ С КОМАНЧАМИ.

Команчи, казалось, признали мою правомочность и привилегии с самого начала, так как вскоре вождь, выбиравший воинов для набега на поселения белых, сказал, что я иду с ними. Он спросил у меня, знаю ли я местность, в которую мы собираемся, и я ответил, что часто там бывал с апачами, и фактически это была та самая местность, где я был ими захвачен; что там имеется много хороших лошадей, и мы можем получить их всех, а он сказал, что знает про то, что я ему говорю, так как он и его народ жили там много лун назад, пока не пришли белые люди и не забрали у них эти охотничьи земли.

Прежде чем отправиться в набег, было решено переместить к северу основной лагерь. Скво разобрали вигвамы, уложили вещи, привязали всё это к шестам травуа и мы двинулись вперёд. По мере нашего неспешного передвижения, мы убивали дичь и сушили мясо. Команчи держали наблюдателей и охрану по сторонам, так же как и апачи,и лишь один наш вождь мог планировать наши маршруты, выбирать подходящие места для лагерей, направлять набеги и военные экспедиции, а также быть главным управляющим всего остального, а когда наши рейдовые отряды уходили в путь, то самые наши лучшие знахари оставались в лагере вместе с скво, чтобы заниматься ранеными, которых отправляли домой для внимательного ухода и кормления, в отличие от апачей, всегда забиравших с собой в набег своих самых лучших знахарей.

Мы спокойно ехали, когда внезапно поступил тревожный сигнал от наших разведчиков. Не нужно было никаких дополнительных указаний, так как каждый понимал, что значит этот сигнал, и индейцы всегда были готовы к войне, неважно, с кем или зачем. Мы поскакали на опережение скво, и каждый из нас старался в этот момент вырваться вперёд. Вскоре увидели мексиканский караван, а люди из него заметили нас. С криками и стрельбой мы окружили его. Мексиканцы в спешке всё побросали и скрылись в густом чапарале. В фургонах мы нашли двух девочек и мальчика. Некоторых мексиканцев мы убили и оскальпировали. Затем мы начали изучать фургоны, и нашли в них разный товар.Перед тем, как сжечь фургоны, мы забрали всё их содержимое, - табак, сахар, порох, свинец , патроны, ружья, а также одеяла и одежду. Спешно убравшись с этого места, мы проехали примерно пять миль, и наткнулись ещё на одну группу перевозчиков. Эти оказались очень сильными, и поэтому мы не стали нападать, а только забрали всех их лошадей, оставив их пешими. Переместившись ещё немного, мы нашли идеальное место для лагеря, и решили какое-то время здесь отдохнуть. Разбив лагерь, мы развесили на шестах скальпы, а затем провели большой танец скальпа. Во время его исполнения скво шли налево, а воины направо, совершая определенные телодвижения, вопя и выкрикивая, и это продолжалось до утра и часть следующего дня. Затем наступил делёж добычи.

Находясь там, мы для начала отправились на охоту, и настреляли дичи, обеспечив лагерь мясом, а затем взялись за организацию рейдовых отрядов. Мы разбились на небольшие команды и приступили к воровству. Отряд, в который я был включен, спустился к реке Колорадо, переправившись через неё, добрался до реки Сан-Саба, а затем повернул к реке Льяно, воруя по пути всё, что можно. Ещё ниже, рядом с Паксэддл, округ Льяно, мы атаковали группу белых людей, которые вовремя залегли под отвесной скалой и ожесточённо начали отстреливаться. Трое из наших были сражены наповал, и ещё было несколько ранено. У нас были убитые и раненые лошади, но табун мы сохранили и убрались оттуда. Должно быть, мы тоже доставили белым неприятности, так как они не пытались нас преследовать. Уже ночью мы проезжали мимо стоянки рейнджеров, или «дотошных людей». Они оставили одного старого негра охранять лошадей. Мы пустили ему стрелу точно в сердце, забрали всех лошадей и быстро уехали, пока не подоспели остальные.

Скачка продолжалась и днём и ночью. Мы не останавливались ни для еды, ни для сна, чтобы как можно быстрей пересечь открытую местность. Когда мы прибыли в свой лагерь, он оказался покинутым. Знаки, оставленные для нас на земле, сообщали, что произошло сражение с солдатами и тонкава, и племя вынуждено было уходить в песчаные холмы , с преследующими их по пятам врагами. Нас предупреждали быть бдительными, так как между нами и племенем могли находиться солдаты. Расстояние от этого лагеря до следующего водного источника было примерно 100 миль, поэтому мы наполнили коровьи желудки водой, перекинули их через лошадиные хребты и начали углубляться в эту сухую местность. К счастью, на следующий день полил дождь. К концу этого дня мы разглядели лагерь возле небольшого водоёма, и тогда, обогнув его на порядочном расстоянии, мы выслали туда шпионов, которые, изучив обстановку, сообщили нам, что там находятся несколько человек с хорошим лошадиным табуном. Мы решили забрать этот табун. Итак, после наступления темноты, мы отослали дальше по маршруту одного из наших воинов с теми лошадьми, которые у нас уже были, а сами направились к лагерю, чтобы посмотреть, что можно предпринять. Подъехав вплотную к лошадям, мы наткнулись на троих мужчин, их охранявших. Когда мы начали стрелять, они бросились в разные стороны наутёк, а лошади обратились в стампиду. В этот момент солдаты в лагере открыли огонь, и нам показалось, что их там сотни. Мы несколько раз выстрелили в их сторону, а затем поскакали собирать лошадей, чтобы гнать их в нужном нам направлении. Мы получили сорок великолепных пони, отдохнувших и крепких, и, загнав в табун наших усталых верховых, мы пересели на новых. Там было так много стрельбы и криков, что индеец, который охранял других наших лошадей, подумал, что за ним гонятся, и уехал. Вскоре мы его разглядели, и начали подстёгивать своих лошадей, но он тоже ускорился, сохраняя от нас приличную дистанцию. Это соревнование растянулось на многие мили, прежде чем он понял, что мы не солдаты. Он не потерял ни одной лошади. Мы объединили оба табуна, и теперь двенадцать из нас имели почти сотню хороших лошадей, а наш враг остался практически пешим.

На третий или четвёртый день мы догнали скво и детей со всем лагерным оснащением, и как только они узнали, что несколько воинов нашего отряда убиты, то подняли вой, и собственными ножами стали наносить себе глубокие порезы. Мы потеряли в этом набеге троих храбрецов, и поэтому военный танец не проводился.

ГЛАВА 30. КАННИБАЛИЗМ ТОНКАВА.

Мы знали, что долго оставаться на одном месте нам нельзя, так как солдаты преследуют нас. Также мы понимали, что место каждого убитого нами солдата, займут семеро других. Поэтому мы ожидали, что солдаты вскоре получат пополнение и вновь пойдут за нами. Мы разослали гонцов в другие группы команчей с просьбами о предоставлении нам помощи, и уже тогда мы бы отправились к мексиканской границе. На усиление к нам прибыло около 75 воинов. Мы особо не торопились, так как думали, что солдатам пришлось послать кого-нибудь в форт за подкреплением и новыми лошадьми. Поэтому мы убили бизона, и неспешно перемещались, изредка убивая попадавшихся нам охотников на бизонов.

Как-то днём в лагерь примчались три воина и сказали, что они и ещё три воина были окружены и пересилены тридцатью тонкава, которые были хорошо вооружены и имели много боеприпасов. В итоге лишь этим троим, удалось бежать. Нас было раза в три больше, чем тонкава, поэтому мы сели на лошадей и поехали на встречу с ними. После трёхчасовой скачки, мы застали их пирующими в своём лагере.

Команчи и тонкава с незапамятных времён воевали друг с другом, и тонкава в результате этой войны почти полностью были истреблены. Они в крайней степени ненавидели команчей и винили их во всех своих несчастьях, поэтому они заключили договор с белыми, объединившись с ними, чтобы уничтожать команчей, действуя как воины, разведчики и проводники.

Когда мы увидели лагерь тонкава, наш вождь издал боевой клич, и мы все, вопя, в едином порыве устремились на них. Они дрогнули от такого натиска, и оставили нескольких своих убитых. Мы полностью завладели их лагерем. И что мы же нашли, жарившимся на костре? Одну из команчских ног! Воина нашего племени! Наш вождь провозгласил отмщение, и мы дружным хором к нему присоединились. Немедля мы сорвались в погоню. Ни один военный марш не увлёк бы наш небольшой отряд и не подгонял бы к победе так же, как увиденное нами. Лишь одного взгляда на эти суровые лица с играющими желваками, было достаточно, чтобы понять, что эти люди желают лишь полного истребления своего врага. Тонкавы остановились в овраге, и встретили нашу атаку убийственным огнём, который лишь на мгновение остановил наш натиск, когда падающая лошадь подмяла собой всадника, после чего наше безумие достигло своей верхней точки. Сначала меня накрыла волна ужаса, и мне казалось, что я не могу вот так смотреть смерти прямо в лицо. Но я находился впереди наших рядов, и мои товарищи напирали на меня сзади. Наконец, в меня тоже вселился дух мщения. Я пришёл в ярость, пришпорил своего коня и храбро ринулся в бой. Один из тонкава выехал из оврага, чтобы вступить в единоборство. Команч бросился было к нему, но тут же свалился с лошади, смертельно раненый. Затем ещё одного поразил смертельный выстрел. Казалось, что человеческая кровь придала этому тонкава смелость, и даже наши щиты не хотели отражать его пули, но третьему воину удалось с ним сблизиться. В этом единоборстве, как бы по взаимному согласию, каждый из воинов резко остановился, перезарядил своё оружие и приготовился ко всяким неожиданностям. Дальнейшее их противостояние было коротким, и храбрец тонкава упал туда, откуда выехал, под вопли с обеих сторон, - с нашей торжествующие, а от тонкава неслись крики ярости. Через несколько мгновений мы сошлись в рукопашной схватке, и вскоре враги были побеждены. Эти людоеды храбро сражались, и восемь наших воинов легли мёртвыми на поле боя, кроме этого, сорок или пятьдесят других получили ранения различной степени тяжести. Тем не менее, наша работа ещё не была завершена. Большинство умирающих врагов открывали рты, прося воды, но мы не вняли этим просьбам. Мы оскальпировали их, отрезали им руки, отрубили ноги, вырезали языки и бросили их искалеченные тела и отсечённые конечности в их же собственный костёр. Сверху навалили ещё кустарника, и подожгли всю эту кучу живых, умирающих и мёртвых тонкава. Некоторые из них оказались в состоянии вздрогнуть и начать извиваться как черви, другие взывали и молили о милосердии. Но мы навалили на них ещё больше дров, и принялись танцевать, в великой радости от вида того, как жир и кровь вытекают из их расплавляющихся тел, приходя в восторг, видя как они разбухают, и слыша, как трещат и лопаются в огне их шкуры.

Может кто-то из врагов и сбежал, но мы не видели никаких признаков этого. Мы добыли двадцать восемь скальпов, тридцать пять лошадей, с рассеченными пополам ушами, тридцать дальнобойных ружей, сколько-то сёдел, много одеял, луков, стрел, а также большое количество боеприпасов и других трофеев, - в награду за наш мстительный порыв, который лишь частично удовлетворил наш кровожадный отряд.

Причиной гибели и ранения такого большого количества наших воинов было то, что тонкавы имели преимущество в выборе позиции и в оружии, а мы были настолько взбешены видом нашего зажаренного компаньона, что стали довольно безрассудными, и поэтому не очень правильно использовали свои щиты. У меня на щите остались четыре отметки от острых наконечников и одна от пули. Если щит находится в движении, то когда в него стреляют, пули рикошетят от него.

Мы возвратились в лагерь со своими ранеными и мёртвыми, со скальпами и другой добычей. Своим приездом мы обеспечили печальное зрелище, - плач, стоны, рыдания, вырывание волос и глубокие порезы. Скво наносили себе порезы на лицах и конечностях, да такие, что для их заживления требовались месяцы. Скво держали эти места в сырости, чтобы рана ещё больше раздражалась, тем самым, делая их воображаемое воздаяние для потустороннего мира ещё весомей. Не было ничего приятного и забавного в наших похоронных танцах, когда мы возвратились после боя с тонкава.

На полное выздоровление нашим раненым понадобилось три месяца, и лишь затем мы смогли отправиться в новый набег. Мы отклонились на север, и там к нам присоединились воины, ушедшие из форта Силл. С разных направлений прибыли другие, и теперь наш отряд насчитывал около трёхсот воинов. Какое-то время мы охотились, пополняя наш склад бизоньих шкур, необходимых для изготовления одежды, мокасин, покрытий для палаток и для других нужд. Женщины выполняли все работы, кроме изготовления луков, стрел, томагавков и курительных трубок. Мы ограбили несколько лагерей охотников на бизонов, оставив их владельцев обездоленными и пешими умирать от жажды и голода на равнине, за сотни миль от дома.

ГЛАВА 31. КУАНА ПАРКЕР.

Много было сказано и написано о Куане Паркере, кто стал великим вождём команчей. Он был сыном Синтии Энн Паркер, белой девушки, захваченной в форте Паркер в 1835 году и вновь захваченной через двадцать восемь лет, но на этот раз рейнджерами под командованием Сала Росса, по итогам их большого сражения с команчами у реки Пис, командир рейнджеров Росс в своем рапорте написал, что Пета Нокона был убит в этом бою. Но индейцы, рассказывавшие мне об этой схватке, утверждали, что Пета Нокона не был тогда убит, а скончался или погиб несколькими годами позже. Один старый индеец команч под большим секретом сообщил мне, что Куана был сыном не Ноконы, а мексиканца по имени Йотава, который был захвачен ещё в детстве и вырос среди индейцев. Ещё этот индеец сказал мне, что Синтия Энн Паркер была скво этого мексиканца, но Пета Нокона забрал её у него, когда Куана был совсем маленьким ребёнком, и вырастил его как своего сына. Я не верю в это, так как этот старый индеец был против того, чтобы Куана становился вождём, и думаю, он пытался, таким образом, его дискредитировать. Я разговаривал с другими индейцами об этом, и они заверили меня, что Куана был сыном Петы Ноконы и Синтии Энн Паркер.

Куана Паркер стал большим человеком среди индейцев, и был первым при возбуждении мира между индейцами и белыми. Благодаря его непосредственному влиянию, когда моя группа, наконец, сдалась, я сначала пришёл в резервацию, а потом вернулся к своему народу, а затем он очень помог в выделении мне аллотмента и получении правительственного земельного надела. Я значился в списках, как один из парней Куаны Паркера.

Куана (Благовонный), как выше я уже сказал, сын Ноконы или Нокони (Скиталец), был предводителем группы квахади, которая считалась наиболее враждебной группой команчей. Куана родился около 1845 года, и взрослел в племени. После смерти своего отца, он быстро поднялся до влиятельного лидера. Его группа отказалась подписывать договор Медисин-Лодж в 1867 году, согласно которому команчам , кайова, апачам, шайенам и арапахо были выделены резервации. Несмотря на это, они продолжали совершать набеги, грабить и убивать вплоть до 1874 года. В этот год, из-за организованной компании по истреблению белыми охотниками бизонов, Куана собрал воинов команчей, шайенов, половину кайова, и ещё какую-ту часть из других двух племён, чтобы оказывать этому такое же организованное сопротивление. В июне 1874 года он возглавил 700 воинов этой конфедерации во время их атаки против части охотников на бизонов, которые хорошо укрепились в форте, известном, как Эдоуб-Уоллс у реки Саут-Канейдиан, на техасском панхандле. Бой длился весь день, и в результате Куана и его силы вынуждены были отступить, понеся существенные потери.

Индейцы, не переставая совершали враждебные перемещения вплоть до следующего года, когда они были поставлены в затруднительное положение войсками под командованием генерала Маккензи, и большинство их сдались. Несмотря на это, Куана со своей группой ещё более двух лет оставался на равнинах, а потом тоже сдался. Глубоко предвидя, он признал, что индейцы рано или поздно уступят превосходству белого человека, и поэтому он решил примириться с неизбежным и использовать во благо новые обстоятельства. То же самое он убедил сделать своих людей. Благодаря своей молодости и врождённому интеллекту, который ему достался от его белых предков, он хорошо приспособился к образу жизни белого человека и стал наиболее продуктивной движущей силой в приведении своего народа к цивилизации. Благодаря его действиям, конфедеративные племена внедрили политику долгосрочной аренды излишков пастбищных земель, что давало им приличный доход в дополнение к федеральным выплатам. Он продвигал развитие образования, жилищного строительства и сельского хозяйства, и не поощрял беспутный образ жизни и варварскую грубость, но, вместе с тем, способствовал сохранению традиционных верований и обычаев. Согласно бытующей в его племени полигамии, он имел несколько жён и много детей, которые все, без исключения, получили школьное образование, а некоторые его дочери вышли замуж за белых мужчин. Многие годы, вплоть до своей смерти, он являлся наиболее выдающейся и влиятельной фигурой среди всех, вместе взятых, конфедеративных племён, во время любых переговорных процессов, в официальных отношениях с правительством, и в связи с этим он совершал регулярные поездки в Вашингтон, а также много путешествовал по стране в целом.

Куана скончался 22 февраля 1912 года, в своём доме возле Кэш, Оклахома, в возрасте шестидесяти семи лет.

Куана Паркер с одной из своих жен.