Запрос: сложные отношения с мамой на протяжении всей жизни.
Новая Зеландия, после XVII века (период попыток колонизации)
…
− Я пока что чувствую, что я босыми ногами стою на земле, на мне холщовая рубаха, я молодая девушка, может, как подросток. Ощущение смуглой кожи, как будто у меня темные волосы и смуглая кожа. Я пока смутно вижу окружающее пространство, но как-то неуютно, грязно.
− Поверхность, на которой вы стоите босыми ногами, что из себя представляет?
− Земля, такая каменистая почва, утрамбованная. И ощущение какой-то своей уязвимости, наверное. То ли бесправная, то ли беззащитная. Приходит возраст 15, как будто мне 15, я куда-то, не могу понять, то ли иду, то ли пришла. Слово “нищенка”. Куда-то пришла просить хлеба, меня как отправили куда-то, в чей-то то ли бом богатый, какой-то более зажиточный дом. Как будто я пришла с целью просить.
− Есть ли у вас имя, приходит оно?
− Какое-то имя есть, не могу разобрать, что-то О, А.
…
Девушку отправляла мать за подаянием, которое было большим подспорьем для бедной семьи, в дом колонизаторов. Ее заметили и решили взять в качестве прислуги. Это считалось большим достижением для местных, но не для нее, не с ее степенью внутренней свободы и независимости.
…
− Вы справляетесь? Это только разово вам сказали поработать или это постоянная практика?
− Нет, как будто не постоянная, как будто сейчас меня взяли − на, стой, делай. Я что-то там стою делаю, но я как будто не умею и не особенно стараюсь. И вообще мне это странно все и я такая немножко, не приучена к их обычаям. Но меня как будто присмотрели − девочка, 15 лет, миловидная, чистенькая − поставили, пусть бегает по хозяйству. Наверное, я остаюсь, что ли. Я вижу, там присутствие постоянное женщины, которую я чувствую, как свою маму в сегодняшней жизни. Эта женщина то ли над нами смотрит на кухне, то ли она из хозяек дома, но она все время мною недовольна. Я просто чувствую такое постоянно идущее одергивание, критику, как-то она неодобрительно на меня смотрит. Я действительно не стараюсь, мне все равно. Это вообще все не мое, меня поставили и они считают, что это должно быть мне за честь. Другие, кто постарше − те хотели бы, я вижу, есть 20-летние девушки, которые хотели бы прийти в дом, работать, служанками быть, но а я подросток еще, мне вообще все это все равно. Но взяли меня и она все время ко мне придирается, все время меня одергивает. Ее бесит моя какая-то невовлеченность. Когда я подростком была, у меня мама в этой жизни ко мне постоянно придиралась − очень напоминает мне этот процесс.
− То есть, вы остались там работать?
− Да, эта женщина, у нее такое ко мне отношение, что она считает, что очень меня облагодетельствовала и что я ей должна. И ей никак не понять, почему я внутренне так свободна и так не стараюсь. Почему я не благодарна, почему не испытываю почтения. Я правда, такой волчонок, который в лес смотрит, мне лишь бы убежать куда-нибудь в лес, на деревья. Я вообще не понимаю − поставили, мать сказала − надо помогать, нас много детей в семье − я нехотя помогаю, что-то им отношу, но мне настолько это не надо.
…
Так продолжалось несколько лет, при этом возмущение хозяйки непокорной служанкой только росло.
…
− А как на вас влияет ее отношение? Вы как-то реагируете на это, или вам это неважно?
− Сначала на обращаю внимания, потом я такая становлюсь тихая, немножко затюканная, но все равно внутренне, у меня все время фраза: сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит. У меня действительно одна мечта, желание − поскорее оттуда свалить. Я очень свободна внутренне. У меня почему-то это слово − маори − я внутренне очень свободна и мне вообще не интересны эти платьица, воротнички, чистенько, не чистенько, хозяйка кольцо подарила, или хозяйка ленточку подарила, или монеты − две монеты к празднику выдали − поощрение какое-то − вот эти их мелкие игры вообще ничего. Я счастлива, когда я в лесу, я очень природная, мне все время хочется сбежать к ручью. Я все время прихожу, у меня грязные ноги, я где-то по лесу брожу, потом они меня ругают, что я платье испачкала.
− А домой вас отпускают или вы там на постоянной основе?
− Иногда хожу домой, но редко, такое ощущение, что раз в неделю или раз в две-три, нет возможности каждый день уйти, меня как будто отдали туда в услужение − там учись. Это считается почетно. И эта женщина очень бесится, ей хочется меня сломать.
− А дома как к вам относятся? Вы говорите, мама дома.
− Мне уже там 15-16 лет, я когда домой прихожу, я как будто уже на положении той, которая выросла и тоже очень просто все − денег нет, еды нет, зато есть младшие, которых надо кормить и от меня ожидается, что я что-то буду приносить. Это такая возможность, которая позволяет накормить всю семью и от такой работы не отказываются, в господском доме. И от меня ожидают, что я буду помогать. То есть, я не могу отказаться. Либо идти куда-то работать тяжело в поля, либо туда. Ну и как будто мать меня просит и я соглашаюсь. Хотя мне не нравится ни та, ни другая альтернатива. Я единственное, чего бы хотела, это убегать в лес и быть свободной, но я так не могу жить. Кстати, у меня есть идея про то, что я могла бы себе какую-то хижину в лесу сделать и сама там жить. Но кто же меня отпустит и я как будто бы не решаюсь совсем сбежать от людей, а хотелось бы. Я вынужденно возвращаюсь в этот дом, работаю. Я миловидная и она меня хочет, эта женщина, приблизить, чтобы я стала личной ее служанкой. Я вижу, она за лицо меня берет, смотрит, я симпатичная девочка и как хорошенькую служанку поставить при себе, чтобы я ей прислуживала, одевала ее, подносила чай. Может, она все-таки хозяйка в доме, что ли − не пойму. Ну я делаю, я уже тогда прижилась потом, я делаю, вроде приближена, она со мной разговаривает. Такая, милостивая барыня.
− Как внутри вы примиряетесь с этим противоречием, того, что желает душа, той свободы, к которой вы стремитесь по своей природе и тем вынужденным положением?
− Покоряюсь ради матери, ради братьев, ну и вроде бы у нас считается, что это такая работа, которую все хотят. Вроде бы это почетно, тебя прилично одевают, какие-то ленты тебе дарят − что-то такое. И вроде бы эта хозяйка внешне, со временем вижу, что она ласкова, снисходительна, милостива, но все равно она меня считает какой-то собственностью, что ли, своей. У нее странное ко мне чувство, с одной стороны она хотела бы, чтобы я ей была как дочь − чтобы я ластилась, услужливая была, чтобы я ей восхищалась. Она хочет от меня восхищения, она хочет, чтобы она такая красивая благодетельница, а я такая восхищенная, преданная ей абсолютно по-дочернему − вот что она хочет. Она хочет, чтобы я ее собственностью была, в карман меня положить. А я вроде бы как-то и в услужении, и приветливая, как-то даже немножко привязываюсь, но я все равно душой не здесь, я душой в лесу. И у нее со временем рождается на меня такое глухое раздражение, она никак меня не может доломать, я ей непокорная. Другие ее боятся, они для нее правда как рабы, а у меня внутренняя свобода, она меня никак сломать не может и ее это бесит прям. И такое у нее желание, чтобы я полностью была у нее в кармане.
…
Переместившись вперед по времени, стало очевидно, что подчинить волю свободолюбивых коренных жителей невозможно, потому что в самой сути этих людей есть нечто, непонятное логике тех, кто считал себя завоевателями.
…
− Я более взрослая женщина там и у меня есть муж, или партнер. Это что-то про какое-то вооруженное восстание. Мужчина с оружием и я рядом с ним стою с такой гордостью: я − маори! У меня такая национальная какая-то гордость, это ощущение несломленности. Я в очень простом холщовом платье и я прям горжусь, я вообще другая, я зрелая женщина, в силе. И вот это почему-то все время: я − маори!
− Против кого направлено ваше восстание, тех, на кого вы работали или нет?
− Такое ощущение, что да, идет как освободительное движение нашего народа. У меня нет ощущения, что мы конкретно против этого дома, но как будто идут какие-то стычки, какая-то военная борьба и мы как женщины поддерживаем своих мужчин. И я прям стою с ним рядом, бок о бок. Я − маори. Как это связано с той женщиной, с тем домом?
− Какая ваша задача в этом противостоянии, кроме того, чтобы поддерживать своего мужчину?
− У нас задача − выгнать, освободиться. Я не вижу пока каких-то кровавых сцен, может быть, это какое-то более мягкое освобождение, типа мы побросали, перестали им прислуживать, ушли в леса. Я только вижу, что та женщина чувствует такое изумление, такое возмущение, считает, что я предала, что она меня с детства облагодетельствовала и чувствует себя глубоко преданной, что я бросила, предпочла уйти с мужем или что мы вообще против них поднялись. Но я вижу, что у нее такая затаенная злоба − как вообще эти дворняжки, которых своими руками выкормили, как они вообще посмели! Настолько там это превосходство колониальное, что ей даже не понять, что вопрос в достоинстве.
…
Закончилось все ожидаемо, хотя у девушки был шанс сохранить свою жизнь, но главной ценностью для нее осталась свобода.
…
− Вот там уже какой-то кровавый эпизод, жесткое подавление нашего восстания. Мужчин всех забрали, собрали, это будет казнь. Как будто она может меня выкупить, что ли, забрать к себе. Приходит с таким превосходством, с этим предложением, а я отказываюсь, я говорю, что уйду вместе с мужем. Как будто мы все вместе готовы уйти на казнь. Как будто я была из тех женщин, которые с мужчинами тоже вместе. И я предпочитаю смерть, уйти туда, остаться верной себе. Я только не вижу, будет ли это реально казнь, смерть, или я вот вижу нас всех связанных, окровавленных немного и куда-то нас ведут, может быть, куда-то на плантации или тяжелые работы, совсем в жесткое рабство − ну это какая-то очень тяжелая судьба. И она меня предлагает выкупить, а я не соглашаюсь, говорю, что вместе с мужем пойду. С мужем, со своим народом.
− Как она воспринимает ваше решение?
− Почему-то у меня слова идут − как удар. Она горюет на самом деле и в то же самое время ей непонятно, ее бесит это непонятное ей, возмущает. Во-первых, ее возмущает, как мы, рабы, вообще посмели восстать. Ее возмущает, она не понимает, как я могла отказаться от этого предложения, что это за гордость глупая. Ей непонятно, она меня облагодетельствует, а я отказываюсь, ее это бесит очень. Для нее это как оскорбление, что я отказалась от ее доброты, милости.
…
Она погибла со своим мужем, со своим народом, дожив всего до 35-ти лет.
…
− Что вы думаете о той жизни, которую прожили?
− Я прям довольна, я вижу, как я поднимаюсь над телом с чувством удовлетворения, я все сделала, как могла, как должна была. С хорошим чувством, что я все сделала правильно. Вообще нет ощущения жертвы, наоборот, ощущение, что мы герои.
…
А дальше были долгие разговоры на уровне души с матерью, на том уровне, где есть полное понимание тех уроков, которые на берегу договаривались помочь пройти друг другу. Тех контрактов, в которых, после осознания происходящего между ними, уже нет необходимости. Исцелили детскую часть души регрессанта, которая в текущей жизни оказалась сильно травмирована опытом тугого пеленания мамой в те моменты, когда нуждалась в тепле и заботе. Осознали, чему научил опыт этих взаимоотношений. Получили рекомендации Наставника, подарок от предыдущего воплощения и интегрировали ресурсные качества из той жизни, которые очень помогут в текущей. В сухом остатке − только любовь и благодарность.
Как это работает: в сессию обычно приходит один из пары, в которой сложные отношения. Будь то дети и родители, деловые партнеры, сестры, братья, муж и жена. Приходит тот, кому невыносимее. Открывая для себя закадровый смысл их взаимоотношений, общаясь с другой душой на энергетическом уровне, он меняет отношение к происходящему кардинально. На физическом уровне это реализуется так: тот, кто осознал − его больше не триггерят старые схемы, другому просто больше не за что зацепиться. Ну как если бы за дверью вы все время слышали странный шорох и пугались его, а открыв ее, поняли, что это всего лишь кот скребется. Больше нет того деструктивного чувства, которое лежало в основе взаимоотношений. Энергообмен налаживается, каждый становится цельным и свободным и уже из другой позиции строит дальше эти отношения или спокойно, без драмы, выходит из них.
Записаться на предварительную консультацию можно на сайте:
Больше историй из практики - на моем канале:
