Девять лет среди индейцев (4).

Группа команчей.

ГЛАВА 32. РАССКАЗ О БИТВЕ.

Где-то на равнинах большой отряд наших воинов во главе с Куаной Паркером (меня не было с ними) занялся группой охотников на бизонов, сделавших своей базой старую глиняную постройку, которой, казалось, была уже целая вечность. Индейцы не знали, кто именно там укрылся, и сколько их было. Но с прибытием на равнины сотен охотников на бизонов, индейцы поняли, что вся их дичь будет уничтожена и они лишатся средств к существованию. Как и следовало ожидать, в виду их ненависти к белым людям, это посягательство на их охотничьи угодья послужило предлогом для объявления войны охотникам на бизонов, и поэтому, когда стало известно, что старые глиняные постройки уже ими заняты, были предприняты шаги по изгнанию оттуда бледнолицых. Согласно принятому решению, Куана собрал своих команчей, привлёк некоторое число кайова и шайенов, и атаковал охотников. Я не принимал участия в этом сражении, так как на тот момент находился с другим отрядом в набеге южнее. Но когда вернулся, мне рассказали подробности этого дела те индейцы, которые были там. Много мужчин из нашего племени было убито и много ранено дальнобойными ружьями охотников на бизонов. Сам Куана получил серьёзное ранение. С команчами находился негр, бывший солдат, который дезертировал и присоединился к индейцам. У него имелась сигнальная труба, с которой индейцам было не скучно, когда они упражнялись в боевой подготовке на манер белых людей. Этот негр погиб в том бою, так же, как и один из самых больших знахарей нашего племени. Я не знаю, сколько было убито охотников на бизонов, но точно знаю, что несколько из них были пойманы и убиты в самом начале первой атаки за пределами их временного лагеря в глиняных постройках. Наши воины догнали их уже возле дома, если это можно назвать домом, и вступили с ними в рукопашную схватку, а другие охотники в это время скрылись в форте. Один охотник был поражён стрелой точно в сердце, когда он распахнул дверь, и он умер прямо на пороге, как и другой их человек, который пытался его затащить внутрь. Белые повели убийственный огонь из бойниц в стенах, но индейцы, несмотря на это, продолжали штурм, и даже попытались выломать дверь, правда безуспешно. Сражение длилось весь день, и уже поздно вечером, команчи, крайне удручённые, решили снять осаду. Они отступили от форта, как они думали за пределы досягаемости выстрелов охотников, и устроили совещание по поводу выноса тел своих убитых с поля боя. Неожиданно один из них, без видимой на то причины, упал замертво. Его осмотрели и обнаружили в черепе пулевое отверстие. Дул сильный ветер, и к тому же ружьё охотника на бизонов находилось на порядочном расстоянии от этого места, и звука выстрела не было слышно, зато эффект от него был налицо. Это вынудило индейцев бросить своих мёртвых и убраться за пределы досягаемости такого дальнобойного оружия. Индейцы рассказали нам об этой битве, и, судя по всему, я думаю, это была та самая битва в Эдоуб-Уоллс, широко впоследствии известная.

ГЛАВА 33. ПРОГОН ЧЕРЕЗ ЛАГЕРЬ БЛЕДНОЛИЦЫХ.

В то время, когда шло сражение, упомянутое в предыдущей главе, около двенадцати команчей, включая меня, отправились в набег далеко за форт Кончо. С нами был один индеец по имени Исотема. Он и я были пешими, и поэтому мы были опережены другими индейцами, которые ехали верхом. Мы подошли к небольшому городу, может это был Пайнт-Рок, я не знаю точно. Там мы наткнулись на палатку, возле которой была привязана лошадь. Я имел дальнобойное ружьё, и сказал Исотеме, чтобы он подкрался и забрал лошадь, а я в это время буду наготове с ружьём, чтобы выстрелить в первого оказавшегося там белого человека. Он отказался это сделать, сказал, что мы пешие, а он хочет ехать на лошади, но если мы убьем белого, у нас останется совсем мало шансов покинуть эту местность живыми. Тогда я сказал, чтобы он взял ружьё и выстрелил в первого появившегося белого, пока я буду уводить лошадь, и он согласился. Я подкрался с обратной стороны и подошёл к лошади, которая фыркала и выделывала коленца. Схватив удерживающую верёвку, я обрезал её и повёл лошадь. Мы покинули пределы города без происшествий.

Затем мы отправились на восток, и поздно вечером того же дня наткнулись на лагерь, возле которого пасся приличный табун лошадей. На одной из них был большой бубенчик. Когда обитатели лагеря улеглись спать, Исотема и я выпустили стрелы в лошадь с бубенчиком и убили её, чтобы она не побежала вместе с табуном и не разбудила этим его хозяев. Затем мы молча собрали в одну кучу других лошадей, всего около двадцати пяти голов, и взяли курс на собственный лагерь, располагавшийся далеко на равнинах. Мы беспрепятственно перемещались три дня, никого не увидев за это время. Проезжая через горный проход, возможно, это был Баффало-Гэп, неожиданно для самих себя мы въехали прямо в лагерь белых. Понимая, что нужно действовать быстро, мы погнали наш табун через лагерь, выкрикивая и стреляя. Случилось это на рассвете, и как по команде повсюду появились сонные люди, поэтому мы достигли выхода из прохода, заросшего кустарником, не тратя времени на добывание их ружей. Когда мы проезжали через лагерь, т о забрали двух их лошадей, но не остановились, чтобы подсчитать, сколько людей было там, и поскольку они не поскакали за нами, наш побег оказался вполне безопасным предприятием. Вскоре мы въехали на бизонью тропу, которая обеспечила уничтожение следов нашего табуна, и в итоге мы добрались до своей деревни с хорошей кучей лошадей. Другие десять индейцев, которые отправились в набег вместе с нами, возвратились ни с чем.

Перед прибытием в деревню, мы с Исотемой убили оленя, чтобы получить мяса, которого не пробовали уже в течение продолжительного времени. Мы потеряли свой единственный нож, и поэтому находились в растерянности, не зная, как нам содрать с него шкуру. В итоге нам пришлось разрывать её собственными зубами. Из-за той же причины мы не могли разделать тушу оленя, и поэтому бросили её в огонь целиком и в таком виде зажарили.

Некоторое время наша деревня оставалась на одном месте, готовясь к переходу в более безопасную местность. Поражение, понесённое большим отрядом в глиняном форте, поспособствовало некоторому нашему унынию, так как мы понимали, что теперь белые охотники на бизонов будут приезжать на равнины в таких количествах, что индейцам не останется места для охоты на равнинах. Наши ряды редели с каждым днём, а военные отряды и налётчики уходили и больше не возвращались. Мы созвали большой совет, на который прибыли другие племена, и решили убить всех белых на нашей территории: «убейте их, как они убивают нашу дичь; убейте их, как они убивают наших воинов; убейте их, как они убивают наших скво и детей; преследуйте их и убивайте, пока хоть один из нас остаётся». Когда совет завершился, мы провели большой военный танец.

Затем мы грабили лагеря охотников на бизонов и убивали их самих при первом обнаружении. Мы перемещались на север и видели, что равнины буквально кишат ими. На обратном пути, мы непрерывно сражались с этими докучливыми охотниками. Это было восхитительное время, когда вряд ли хотя бы один день проходил без стычки или сражения. Казалось, что скоро все наши воины исчезнут. Однажды мы оставили наших женщин, детей и стариков на окраине юго-восточных равнин и вновь отправились в набег. Сначала мы, как обычно, разделились на меньшие партии, так как эта местность была сравнительно густонаселённой, а рейнджеров было так много, и они были настолько дерзкими, что мы не осмелились рисковать большим отрядом. Исотема вновь стал моим компаньоном, а он был смелым, отважным парнем, очень осторожным и всегда принимавшим верное решение. Мы своровали много лошадей и положили многих белых людей мёртвыми или ранеными, оскальпированными и растерзанными. Мы совершали обманное движение на глазах рейнджеров, заходили им со спины и, пока они хоронили своих мёртвых товарищей, обращали их лошадей в стампиду, оставляя, тем самым, многих бледнолицых храбрецов пешими посреди голой равнины.

Я и Марко, мексиканский пленник, отправились в набег на восток, и у небольшой стремнины наткнулись на группу отдыхающих белых людей. Мы немного отъехали от этого места и, посовещавшись, решили их атаковать. Согласно этому, мы зарядили свои ружья и поскакали к лагерю, вопя и выкрикивая. Подъехав почти вплотную, мы выстрелили в сторону их костра, и четверо мужчин, располагавшихся в этом месте, разбежались в разные стороны. Мы обратили их лошадей в стампиду, но поскольку белые могли вернуться, нужно было их быстро собирать. Мы начали сгонять их в одну кучу, захватили девять голов и неспешно потащились домой.

В другом набеге, снова двенадцать из нас направились на восток, и встретили этап из четырёх лошадей возле Кикапу-Спрингс. С этим этапом было несколько мужчин, поэтому несколько миль шла скачка с боем, и в итоге нам пришлось оставить этот этап в покое. Продолжив свой путь, мы наткнулись на пятерых бледнолицых и вступили с ними в бой. Они укрылись за деревьями и отстреливались от нас в нашей собственной манере. Они быстро целились и стреляли, и некоторым из нас лишь их щиты сохранили жизни. Бой завершился вничью, убитых у нас не было, но эти парни стреляли слишком плотно, не способствуя нашему комфорту. Я понятия не имею, как они пережили эту стычку, так как мы уехали, а они нас не преследовали. Возле Смутинг-Айрон-Маунтин мы забрали двадцать пять лошадей, снесли какие- то заборы и оставили вещи в таком виде, в котором, как мы полагали, Великий Дух предназначил им быть, - свободными и открытыми. Индейцы считали, что если бы Великий Дух пожелал закрыть эту страну, он сам ее огородил бы.

Мы проехали к Хаус-Маунтин и украли там некоторое количество лошадей и одного старого мула, а потом поскакали по прямой линии через равнины, пытаясь оторваться от рейнджеров. Они догнали нас, и в последовавшем сражении захватили всех наших свободных лошадей, а мы рассеялись и устремились на запад, вновь объединившись возле Бивер-Лейк. Наш предводитель сказал, что Великий Дух сообщил ему, что если мы последуем за этими рейнджерами и неожиданно их атакуем, то одержим лёгкую победу. Мы нашли рейнджеров на их стоянке возле водоёма, и, хорошо осмотрев окрестности, осторожно приблизились к ним. Но не так легко, оказалось, застать этих рейнджеров врасплох, и когда мы находились в пятидесяти ярдах от них, они открыли по нам огонь, ранив воина и убив лошадь. Они заняли позицию вокруг раскидистого дуба. Мы их всё же атаковали, но каждый шаг давался нам кровью. В разгар боя два наших воина удачно обратили их лошадей в стампиду, и когда они оказались на безопасной дистанции, мы вышли из боя и поскакали к ним. Объединившись, мы убрались оттуда. Некоторые из нас получили серьёзные ранения.

Затем мы вернулись на равнины и продолжили военные действия против охотников на бизонов. Нам приходилось постоянно быть бдительными, поскольку вряд ли был хотя бы один день, когда мы не видели солдат или их признаков. Они казались помешанными на определении нас в резервацию.

ГЛАВА 35.УБИЙСТВО ОХОТНИКА ЗА БИЗОНАМИ.

Охотники на бизонов прочёсывали равнины вдоль и поперек, уничтожавших животных ради одних шкур. Мы часто видели тянущиеся большие фургонные караваны, нагруженные шкурами, а потом находили тысячи туш забитых бизонов. Такая бессмысленная бойня нашего основного продовольственного ресурса ввергала нас в отчаяние.

Однажды наш отряд заметил за пределами своего лагеря одинокого пожилого охотника, стреляющего в бизонов. Он уже убил сколько-то из них, и мы увидели выезжающей из лагеря фургон с двумя мужчинами, по-видимому, они ехали помочь ему содрать шкуры. Окружив охотника, мы убили его и оскальпировали, а затем поскакали к тем двоим, приближающимся из лагеря. Они нас увидели, развернули свою упряжку и погнали в заросший кустарником овраг, находившийся недалеко от них. Достигнув крутого обрыва, они бросили свой фургон, и скрылись в чаще. Мы их не нашли, и они благополучно бежали. В лагере охотников мы уничтожили в нём всё ненужное нам, а затем вернулись к телу охотника и вырезали с его головы два скальповых локона, сделав надрезы вдоль каждого виска, и проткнули его живот острой палкой. Один из воинов взял ружьё охотника и сказал, что теперь оно принадлежит ему. Это была самое дальнобойное ружьё, которое я когда-либо видел, и оно непременно приносило несчастье каждому индейцу, объявлявшему его своим. Затем мы нашли следы охотников на бизонов, и долго ехали по ним. Наконец, произошёл бой, и индеец, забравший это ружьё, был убит. Другой индеец подобрал ружьё и заявил, что оно теперь его. Он тоже был вскоре убит. Затем это оружие перешло во владение сына вождя, и он тоже упал с ним в своих руках. Индеец по имени Пять Перьев всё же долго им пользовался, но, в конце концов, и он был убит. Тогда знахарь сказал, что в это ружьё вселился злой дух, и посоветовал нам выбросить его или так его спрятать, чтобы белые люди никогда не смогли его найти. Тогда мы закопали на песчаном холме это ружьё вместе с двумя скальповыми локонами, срезанными с головы охотника на бизонов.

ГЛАВА 35. Я ПОЛУЧИЛ ВЫСТРЕЛ В НОГУ.

Меня часто спрашивают, бывал я когда-либо ранен, находясь с индейцами. У меня есть несколько шрамов от ранений, полученных в боях. Один из них от пули, попавшей в плечо, а другой оставлен пулей, выпущенной из бизоньей винтовки, которая прошла через мякоть моей ноги и надолго сделала меня лежачим. Получил я эту рану в бою с белыми людьми, атаковавшими как-то на рассвете наш лагерь, и на тот момент мы меньше всего этого ожидали. Белых было много, и какое-то время казалось, что они разобьют нас. С началом боя, скво отвели лошадей на безопасную дистанцию от лагеря, чтобы они не достались белым. Мы заняли позицию под косогором, и держали врагов на открытом месте под обстрелом в течение нескольких часов, а потом они отступили. Когда пуля попала мне в ногу, я не почувствовал её, думаю, потому что был сильно возбуждён. Я направился прямо в гущу сражения, но вскоре возникла сильная боль, и мне пришлось лечь на землю. Один индеец был сбит с ног пулей, и мы подумали, что он убит. Но оказалось, что пуля содрала ему только кожу на голове. Мы так хорошо были укрыты за холмом, что ни один индеец не был убит, а вот враги, я думаю, потеряли сколько-то мужчин. Я тогда стрелял из дальнобойной бизоньей винтовки, и полагаю, что, по крайней мере, несколько раз попал точно в цель. В итоге белые убрались, а мы собрали наших скво, детей и лошадей, и тоже поспешили уехать с этого места.

В том бою с индейцами произошла одна забавная вещь, которую я не хотел бы упустить из своего рассказа. Мы схватили тогда одного большого негра, который был с атакующим отрядом. Он был напуган чуть ли не до смерти и, упав на колени, умолял сохранить ему жизнь. Наш вождь велел ему раздеться и одеть на себя индейскую одежду. Затем он надёжно закрепил на его голове индейский военный головной убор и показал знаками бежать обратно к белым. Негр понял его, и пустился наутёк. Но белые, при его приближении, подумали, что это индеец, и наделали в нём полно дыр, умертвив его, прежде чем он достиг своих друзей.

Собрав своих скво, детей и лошадей, мы отправились на равнины, и там повстречали апачей. Они предложили мне поехать с ними, но я отказался, и когда вернулся в свой лагерь, то постоянно держал глаза открытыми и был начеку из-за возможного вероломства или нападения на меня. Один старый апач внимательно смотрел на меня, и я был уверен, что он сделает попытку отомстить за смерть знахаря, которого я убил до своего побега, но я так и не предоставил ему возможности убить меня. Команчи тоже были настороже и, обнаружив заговор против меня, сильно разозлились на апачей, и те тогда оставили нас и уехали своей дорогой. Команчи дали клятву защищать меня, и они её всегда выполняли. Апачи, из страха подвергнуться в ту ночь нападению, поспешно убрались подальше от этого места. Это был мой первый и последний раз, когда я вступил в контакт с этим племенем после того, как покинул его и направился к команчам. Некоторых его членов, позже, в течение нескольких лет я встречал в резервации в Оклахоме и разговаривал с ними, но они не всегда были из той группы, которая поклялась схватить меня. Старый Чиват до сих пор живёт в Индиахоум, и ему теперь почти сто лет. Чиват – хороший старый индеец, и он всю жизнь оставался мне другом. После того, как племя окончательно поселилось в резервации, он стал правительственным разведчиком, и хорошо себя показал в выслеживании мародёрствующих отрядов бежавших из резервации групп.

ГЛАВА 36. Я ПОЙМАЛ СТРЕЛУ В КОЛЕНО.

В наши дни бывает, что люди получают выстрел почти примерно при тех же обстоятельствах, что и в прошлом, и, как правило, проблема возникает вокруг женщины. Так и у меня случилось, когда спустя какое-то время после моего присоединения к команчам, красивая индейская девушка стала причиной того, что я поймал стрелу собственным коленом. Её звали Топэй, и насчёт неё у меня были определённые фантазии. Вскоре это прошло. Её отец плохо отнёсся к моим ухаживаниям, и просто сказал мне, чтобы я держался от неё подальше и оставил её в покое, но я был упрям. Однажды ночью, согласно договорённости с ней, я пробрался в их вигвам после того, как её родители «уединились» и мы подумали, что отец крепко заснул. Сегодня не очень должны задеваться благопристойные чувства тех, кто читает эти строки, но, несмотря на то, что человеческая природа взяла своё, мы всё же не предавались тогда любовным утехам, которые сейчас в моде. Я рассказал своей возлюбленной об угрозах со стороны её отца, а также сказал, что нам следует быть более осторожными, но она ответила, что он не сделает мне больно, просто попытается запугать. Я нашёптывал ей нежные слова любви и наслаждался райским блаженством здесь на земле, когда вдруг почувствовал грубый толчок. Мне не нужно было дополнительного намёка, так как понял, что это была передняя часть отцовского мокасина. Я направился к довольно большому выходу, но старый человек загородил его собой, и мне пришлось вылезать через низ вигвама. Я пошёл вокруг палатки в одну сторону, а он в это время обходил её с другой, и когда мы встретились, он пустил в меня стрелу, которая вонзилась в моё колено. Я упал на землю, не в состоянии двигаться. Рана оказалась очень болезненной, и я впоследствии долго хромал. Девушка подошла ко мне и, встав на мою сторону, упрекнула своего отца в таком жестоком обращении со мной. Старый человек смягчился, простил нам нашу хитрость и, вытащив стрелу, выказал своё глубокое раскаяние произошедшим, и даже предложил мне взять эту девушку своей скво, если я дам ему два пони. Но я отказался, и до сих пор настороженно отношусь к женщинам.

Когда индеец выбирал себе жену, - как у апачей, так и у команчей, - он должен был за девушку платить лошадьми. Влюблённый в девицу смелый должен был пойти к её отцу и предложить ему определённое количество лошадей, и если его предложение принималось, он забирал девушку в свой вигвам. Не было по этому случаю никакой религиозной церемонии, никаких шествий, торжественных песнопений или чего-либо ещё, чтобы брак выглядел волнующим или более чем мимолётным событием. Молодой индеец просто приобретал для себя скво, а скво находила своего хозяина. Иногда отцу девушки приходилось делать первые шаги самому, и предлагать свою дочь какому-либо воину за определённое число лошадей, но для того, чтобы сделка стала для него успешной, необходимо было, чтобы такая привилегия исходила со стороны будущего зятя.

Скво у апачей часто рожали своих детей, находясь с рейдовым отрядом. Апачи разрешали своим скво отправляться с ними в набеги, и если случалось так, что она рожала в это время, её оставляли одну заботиться о себе, но если в отряде находилась ещё скво, которая решала остаться и помочь своей подруге уменьшить её страдания, ей позволялось это сделать. В соответствующий срок скво со своим папусом (ребёнок) приходила в лагерь, и её встречали ликованием, если ребёнок был мужского пола, поскольку это означало, что в будущем он должен стать воином. Но если ребёнок оказывался женского пола, её прибытие не удостаивалось никаким вниманием. Я знал некоторых скво, которые, родив ребёнка, тут же его оставляли и без видимых сожалений присоединялись к военному отряду. Одна скво апачей, родив близнецов, так сильно рассердилась из-за рождения двоих детей вместо ожидаемого одного, что забила своих отпрысков ногами до смерти и оставила их маленькие тельца на съедение стервятникам.

Скво команчей были заметно добрей к своим детям, и рожали они их, как правило, в своих деревнях. Ослабленной женщине не позволялось сопровождать её воина в набеге, и она оставалась в лагере до лучших времён. Они заботливо кормили своих новорождённых, и давали своим детям, неважно, мальчик это или девочка, полную материнскую любовь. Особо нужно отметить, что незаконнорожденные дети среди индейцев были чрезвычайно редки. Это у них не считалось добродетелью, и очень порицалось. Конечно, случалось, что замужняя женщина «оступалась», и в этом случае ей отрезали нос, но такое случалось редко, так же, как и то, что незамужняя девушка отвергала правила благопристойного поведения и рожала ребёнка.

ГЛАВА 37. МЫ ОПЕРЕЖАЕМ СОБАК.

Однажды два индейца, Ватсакатова и Исотема, и я с ними, отправились на окраину цивилизованных поселений за лошадьми. Мы пошли пешком, но взяли с собой вьючного мула для перевозки нашего имущества, и при этом каждый из нас поочередно вёл этого мула. Покинув прерии, мы вступили в холмистую местность и, немного пройдя по ней, наткнулись на ручей. Мы заметили возле воды лагерь белых людей. Северо-восточнее лагеря находились густые заросли, и мы решили укрыть в них своего мула и обокрасть этот лагерь. Для того, чтобы достичь лагеря, нам нужно было пересечь открытое пространство перед ним, но, к счастью, там был небольшой овраг, и когда мы по нему проходили, то услышали грохот приближающего к нам фургона. Ватсакатова и Исотема имели хорошие капсюльные ружья, у меня был великолепно отделанный пистолет и, по крайней мере, сто патронов к нему, и это всё кроме имеющихся у нас луков и стрел. В фургоне ехало трое мужчин, что подтолкнуло нас к решительным действиям, и мы дали по ним залп. Все трое вывалились из фургона, и один из них запрыгнул на осёдланную лошадь и помчался в лагерь. Другие двое, ошеломленные поначалу стрельбой, в следующее мгновение снова влезли в фургон и, принявшись стегать лошадей, повернули в ту же сторону. Очень скоро нас взволновал вид десятка вооружённых людей, появившихся из лагеря вместе с несколькими бладхаундами (гончие собаки, ищейки), поэтому мы рванули наперегонки с этого места. Исотема был молод и быстр, поэтому он нас обогнал. Ватсакатова был крупным и грузным человеком, но он, быстро осознав ситуацию, тоже намного меня опередил. Мы скачками летели над землёй примерно миль шесть, опережая гончих, иногда

при этом ослабляя взятый нами темп, и когда собаки приближались к нам, то мы получали новое вдохновение для того, чтобы ускоряться. Ватсакатова начал задыхаться, или близок к этому, и тут я догнал его в этот критический момент, но собаки тоже получили некоторого рода вдохновение, которое чуть раньше посетило нас. Он сказал мне: «Не бросай меня. Давай остановимся и будем драться. Я не могу больше бежать». Я ему ответил, что он первый меня бросил, поэтому побежал дальше. Затем справа от нас раздался стук копыт, но фортуна тут оказалась на нашей стороне, так как прямо перед нами был высокий утёс, а сразу за ним очень глубокий обрыв. Мы боялись не прыжка с этого утёса, а пуль белых преследователей, поэтому мы покатились вниз с этого утёса подобно еноту, спускающемуся с дерева, рассекая стебли и кустарники. Во время этого спуска длинные развевающиеся волосы Ватсакатовы стали похожими на размочалившееся коровье охвостье, и, зацепившись своей спутанной косой за кустарник, он так резко её дёрнул, что на голове образовалась окровавленная лысина. Мы достигли дна обрыва все исцарапанные, порванные и покрытые ссадинами, но всё ещё сохраняли способность бежать. Собаки побежали за нами по обрыву, а всадники вынуждены были поехать в объезд. Собаки не очень были расположены нас догонять, когда рядом не было их хозяев. Не знаю, почему, но думаю, у них было предчувствие, что как бы хорошо ни было преследовать убегающих врагов, когда их настигнешь, может всё поменяться с точностью до наоборот. В общем, собаки отстали от нас, и дальше наш побег проходил более благополучно. Мы всё ещё имели при себе свои ружья, но другие наши вещи остались на муле, оставленном в зарослях поблизости от лагеря белых.

Человек не знает, как далеко он способен убежать, когда у него сохраняется надежда на спасение в побеге и понимание того, что если его догонят, он умрёт. Именно это хорошо стимулирует его в то время, когда другие стимулы просто бесполезны.

Мы сбавили свой темп, потом совсем остановились и, наконец, нашли пчелиную пещеру. В ней мы поживились немного мёдом, смешали его с небольшим количеством воды, убили попавшегося нам бычка и сделали соус из определённого количества жира, мёда и воды. Потом мы зажарили мясо, полили его этим соусом и устроили себе пир. Мы располосовали шкуру годовалого животного, сделали из полос арканы, и по мере своего дальнейшего продвижения своровали трёх лошадей. К следующей ночи мы добрались до небольшого поселения, увели оттуда лошадиный табун и направились в свой главный лагерь.

Судьба нашего вьючного мула до сих пор покрыта мраком, и всё, что я могу предположить, так это то, что он по-прежнему может стоять привязанным в тех зарослях. Мы так и не вернулись, чтобы позаботиться о нём, так как находились от него уже во многих милях, когда отделались от собак.

Как же смеялась скво Ватсакатовы, когда увидела его лысую голову! Он выглядел оскальпированным, и другие индейцы тоже потешались над тем, что он так торопился, что даже потерял свою верхнюю шерсть. Волосы у него больше не выросли, и он так и ушёл в мир иной с лысиной.

Однажды я вместе с отрядом команчей, в который были включены несколько кайова, находился у Пекос а, и там мы наткнулись на стадо скота, которое сопровождали десять или двенадцать ковбоев. Мы обратили стадо в стампиду и погнали его. Ковбои поначалу пытались сопротивляться нам, но в итоге бежали. В потасовке мы пристрелили двоих из них, и так как нас было раза в два больше, то убили бы их всех, если бы они так быстро не ускакали. Мы погнали скот по равнинам в свой лагерь, и по дороге некоторых животных убили, других отпустили пастись в прерию, и потом довольно продолжительное время находили их, когда нам нужно было мясо, нескольких животных мы забивали.

Эта стычка произошла возле места, известного, как Понтонная Переправа на реке Пекос, и годы спустя я встретил человека, который знал и помнил всё об этом, а также знал этих двух убитых ковбоев, и он сказал мне, что их там возле реки Пекос и похоронили. Может он мне и сказал их имена, только я их позабыл. Во время моей дикой жизни произошло так много похожих инцидентов, что их подробности стёрлись из моей памяти.

ГЛАВА 38. СОЛДАТЫ УБИЛИ НАШИХ ЖЕНЩИН.

Как-то мы расположились большим лагерем у южной окраины равнин, и большой наш отряд отправился к рекам Сан-Саба и Льяно, где добыл огромное количество лошадей. Ранние поселенцы были очень добры к нам, и разводили для нас лошадей, что решало многие наши проблемы. Когда мы уже покинули ту местность, то оказалось, что за нами следуют рейнджеры, поэтому мы ускорились и вскоре оторвались от них. Когда мы прибыли в свой лагерь, то нашли его атакованным большой группой солдат и тонкава. Много наших женщин было убито. Несколько женщин и детей были захвачены в плен и перемещены в форт Гриффин. В момент атаки большинство скво убежало и спряталось, но при побеге пять из них были убиты. На следующий день мы приехали уже к разбросанным трупам. Помню, как я наткнулся на лежащее изуродованное и оскальпированное тело очень храброго воина по имени Батсина, а рядом лежали ужасно искалеченные останки его красавицы дочери Нуки, со вспоротым животом и тоже оскальпированная. Их тела представляли собой отвратительное зрелище. По соседству валялось много пустых гильз от карабина спенсер, служащих молчаливым свидетельством героического сопротивления старого Батсины. Карабина этого, конечно, не было рядом с ним, но я не сомневаюсь, что он очень хорошо поработал, прежде чем его забрали. Были там и другие покалеченные тела, что указывало на руки тонкава в этой кровавой борьбе.

Вскоре мы начали собирать наших разбежавшихся женщин, детей и стариков, и узнали от них печальные подробности этого нападения, и наша ярость не имела границ. Пять наших женщин и несколько детей теперь находились в руках солдат. Мы провели совет, и поклялись взять в плен десять белых женщин и в два раза больше белых детей, чтобы отомстить смерти своих скво, и особенно Нуки. Ещё мы поклялись убивать всех белых женщин её возраста (ей было почти 18 лет) и вспарывать каждой из них животы. Некоторые наши воины немедленно собрались ехать к поселениям, чтобы приступить к выполнению нашей мести, но мы настолько были деморализованы сейчас, что нуждались в восстановлении наших сил, поэтому решили переместиться в другую местность, прежде чем начать мстить.

Когда мы уже довольно далеко ушли на равнины, к нам прибыли Куана Паркер и ещё четверо индейцев, и они стали уговаривать нас прийти в резервацию, уверяя, что дикая жизнь индейцев подошла к концу. Куана сказал нам, что дальше сражаться бесполезно, что белые убьют нас всех, если мы продолжим борьбу, а если придём в резервацию, Большой Белый Отец из Вашингтона станет нас кормить и даст нам дома, и тогда мы станем жить как белые люди, иметь много хорошего скота, лошадей и красивой одежды. Ещё он сказал, что белые люди нас окружили полностью, что они будут на нас наступать со всех сторон, и поэтому нам лучше сдаться. Кто-то из наших воинов хотел тут же отправиться в резервацию форта Силл, другие не хотели этого, поэтому начались споры и обмен доводами. Куана оставался с нами четыре дня, заверяя нас всё это время, что нас не накажут и не нанесут никакого другого вреда, если мы придём в форт Силл, и вообще, всё будет хорошо. Наконец, мы пришли к согласию, и когда Куана выступил в путь, мы находились рядом с ним. Некоторые из нас ехали с большой неохотой. В их число входили Хиспорти, Котопа, Исотема, Ватсакатова и я. В самом начале пути Куана выслал вперёд разведчиков, чтобы те уведомили солдат в форте Силл о нашем прибытии и чтобы они предоставили нам защиту. Через несколько дней нам повсюду стали попадаться белые люди, но из-за того, что Куана хорошо говорил по-английски, проблем у нас не было.

Мы находились в пределах пятнадцати миль от форта, когда увидели столб пыли и услышали скачущих нам навстречу солдат. Я ехал на чёрной кобыле, красивом и быстром животном, и, развернув её, поскакал в сторону гор Вичита. Куана гнался за мной мили три или четыре, прежде чем догнал. Он сказал мне, что не нужно бояться и что мне не сделают больно. Я всё же не хотел с ним идти, тогда он сказал, чтобы я ехал в его собственный лагерь, и указал мне направление. Когда он въехал в толпу, там уже были солдаты, и они окружили моих товарищей. Все были разоружены и препровождены в форт Силл, где их разместили в месте, огороженном частоколом, и держали там, в качестве пленников какое-то время. Следуя наставлениям Куаны, вскоре я увидел лагерь, в котором не было солдат. Моих товарищей обязали выполнять работы возле поста, а также заставляли заниматься земледелием, с которым они не были знакомы. Я остался с Куаной, пас его лошадей, иногда охотился, и вскоре в какой-то мере смирился со своим положением.

Через некоторое время своего пребывания в форте Силл, два наших индейца, Исотема и Ичито, охранявшие стадо скота, недоглядели за ним, и несколько голов пропало. Они были наказаны за это рубкой дров. Это их окончательно вывело из равновесия, и они решили бежать. Тогда один из них попросил у охранника табак, а другой в это время его ударил по голове топором. Тот упал, и они забрали его винтовку с боеприпасами и бежали.

ГЛАВА 40. ПОПЫТКА МЕНЯ УБИТЬ.

Я совсем недолго пробыл в лагере Куаны Паркера, когда обнаружил, что в той же местности находится много апачей, которые тоже вошли под федеральный контроль, и среди них находились люди, в чьих сердцах по-прежнему скрывался дух мщения. Я не сомневался, что они попытаются меня убить, и поэтому был теперь постоянно настороже. Как-то в сумерках я возвращался с лошадьми с пастбища, когда неожиданно в меня выстрелили несколько раз. Было темно, и я заметил вспышки от выстрелов. Я свалился с лошади и замер. Раздался ещё выстрел, и тут я приподнялся и опорожнил свой пистолет в трусов. Через несколько секунд послышался чей-то стон. Тогда я побежал в лагерь Куаны и по пути миновал большой чёрный пень, который до этого никогда здесь не видел, и поэтому подумал, что это наверное тот самый человек в которого я только что застрелил. Когда я рассказал о случившемся Куане, он немедля созвал своих людей и обнаружил отсутствие пятерых из них. Начались их поиски, и вскоре они появились сами, неся раненого индейца. Они всячески оправдывались перед вождём, говоря, что хотели только попугать меня. Но в итоге им пришлось сознаться в злом умысле. Оказалось, что какие-то трусливые апачи наняли этих индейцев меня убить. У них была апачская лошадь, которой те с ними расплатились.

Через некоторое время после случившегося, я почувствовал сильное недомогание, и подумал, что скоро умру. В лагере Куаны жил искусный знахарь по имени Жёлтый Волк. Он заварил большой пучок трав и дал мне выпить этой отвратительной смеси, а потом укутал меня припарками и заботливо выхаживал, пока я полностью не выздоровел. Бедный старый Жёлтый Волк. Он умер от удушья, когда они с Куаной Паркером остановились в отеле форта Уэрт. Они надышались газом. Утром Жёлтый Волк был уже мёртв, а Куана Паркер находился при смерти.

Как-то после моего выздоровления, Куана захотел, чтобы я пошёл вместе с ним на пост. Когда мы туда пришли, солдаты окружили нас и стали называть меня «Чарли Росс», и пока мы там находились, они меня только так и называли. Они хотели меня оставить у себя, и их командир сказал Куане, что моя семья жива, и меня нужно отправить к ней. Куана, в свою очередь, сообщил мне, что моя мать и мои родственники живы, и спросил, хочу ли я пойти к ним? Я ответил, что нет, так как индейцы теперь мой народ, и я не хочу возвращаться к белым. Тогда Куана мне сказал, что он должен оставить меня здесь на посту с солдатами. Я обиделся на него и сказал, что он поступает неправильно, оставляя с этими солдатами. Затем меня повели разговаривать через переводчика команча по имени Джонс, и он сказал мне, что я должен пойти к своим людям, и когда я ответил, что этого никогда не случится, он сказал, что они любыми путями возвратят меня моей семье. После такого дополнения, я приготовил свой лук, вставил стрелу в тетиву, и Джонс поспешил убраться из опасной зоны. Куана придержал меня и сказал, что он пойдёт со мной, и если увидит, что они меня приняли плохо, то мы вместе вернёмся в его вигвам. Я повернулся, собираясь в любом случае убить Джонса, но его и след простыл.

Когда мы возвратились с Куаной в лагерь, то много разговаривали с ним об этом деле, и, наконец, ему удалось убедить меня уйти. Как-то днём я пошёл на пост и остался там. Солдаты были добры ко мне, но это меня никак не успокаивало. Они отправили меня на другую сторону ручья к моим бывшим товарищам, и только тогда я обрёл полное спокойствие. Солдаты снабжали нас пайками и боеприпасами, но мы тосковали по свободе.

Один индеец предложил мне своровать каждому по скво и сбежать. Я пошёл и поговорил с одной девушкой насчёт этого, и она согласилась убежать со мной. Мы должны были встретиться этой ночью. Мой товарищ уговорил вторую скво, выкрал двух лошадей и они ускакали. Моя избранница была тоже верна своему обещанию, забрала всё необходимое, что могла унести, и прождала меня всю ночь, почти до рассвета. Когда я уже почти добрался до места, где она была, солдаты меня заметили и бросились в погоню. Я бежал по краю высокого обрыва и свалился прямо в ручей. Почти обледеневший, я в итоге вернулся обратно в лагерь. Оказывается, за мной наблюдало так много солдат, что у меня совсем не было шанса убежать.

Как-то генерал Маккензи навестил мою мать в Фредериксбурге и рассказал ей, что я нахожусь в форте Силл. Из-за того, как он описал меня, она подумала,что я, это - не её мальчик. Адольф Корн, с которым мы встретились, когда я ещё жил с апачами, и команчи тогда нанесли нам визит, уже несколько лет находился дома. Рудольф Фишер был отправлен домой несколько месяцев назад, и я был единственным белым мальчиком, находившимся с индейцами. Генерал Маккензи приехал в форт Силл, и мы стали обсуждать моё возвращение к моим людям. Куана Паркер объяснил мне, какой дорогой можно будет в случае чего добраться до его лагеря, и обещал заботиться о моих лошадях, пока меня не будет. Он сказал также, что будет мне братом, и если окажется, что мне не к кому возвращаться, я могу вернуться и остаться жить у него.

ГЛАВА 41. МОЁ ВОЗВРАЩЕНИЕ.

Оставив всё своё имущество у Куаны, я отправился в сопровождении погонщика и пяти солдат к своей матери в Лойал-Вэлли, округ Мэйсон, Техас. Мы ехали в быстрой упряжке, запряжённой четырьмя мулами, и в первый день сделали двадцать одну милю. На четвёртый день мы добрались до местности, изобилующей дичью, и солдаты сунули мне в руки винтовку и знаками показали идти и убить антилопу. Любые обстоятельства я оборачивал в свою пользу. На пятый день один из солдат пошёл со мной пострелять животных, и когда упряжка скрылась с нашего поля зрения, я уже было собрался убить его и убежать. Затем я подумал, и решил, что идти мне некуда. Так или иначе, но я захотел хотя бы попугать этого солдата. Я с силой повалил его и показал знаками, чтобы он отдал мне своё ружьё. Он медлил, но вскоре я убедил его, что не шучу, и тогда он отбросил оружие на землю и откинул руки. Я кивнул в сторону лагеря и сказал ему: «Вамос!» (пошли, идем - исп.). Он понял меня, и чуть ли не бегом направился в лагерь. Я поднял его винтовку и пошёл вслед за ним. Он пришёл вперёд меня, и другие солдаты высмеяли его за то, что индейский мальчик отобрал у него оружие, и потом всю оставшуюся дорогу шутили над ним. Я опробовал на тех солдатах различные шалости. Как-то утром я взял одеяло, два или три раза взмахнул им над своей головой и издал военный клич команчей. Хотел бы я, чтобы вы видели, как эти бравые ребята разбежались по сторонам и мулы вырвались на свободу. Всё же они добродушно это восприняли, и, кажется, им даже понравилась эта моя шутка.

Когда мы прибыли в форт Гриффин, все пятеро этих солдат перепились и были посажены в караульное помещение. Мне же был предоставлен новый эскорт. Эти солдаты давали мне достаточно свободы для того, чтобы я стрелял для них дичь, что в значительной мере доставляло мне удовольствие, но с другой стороны, они не спускали с меня глаз. Мы достигли большого водоёма, где солдаты наловили много лягушек и зажарили их на сале. Я не захотел это есть, так как команчи сало не едят. Как лягушки, так и свиньи возятся в жидкой грязи, и этого мне вполне хватило, чтобы не дотрагиваться до них. На второй день пути от форта Гриффин, я спрыгнул с фургона и застрелил антилопу. Один из солдат принёс это маленькое животное, и когда он поднимался в фургон, тот тронулся, его нога соскользнула, мулы подскочили, и колесо от фургона раздавило его ногу. После этого мы продвигались очень медленно, часто разбивали лагерь и стреляли дичь, но постепенно дом моего детства становился ближе. Мы миновали форт Мэйсон и повернули к реке Льяно, к Переправе Симмонвилл. Здесь нам стали встречаться жители Лойал-Вэлли, которые уже знали о нас, так как им заранее сообщили о приезде пленного белого мальчика. Когда мы достигли Лойал-Вэлли, то, проехав какое-то время, остановились и солдаты показали мне знаками, что нужно выходить. Вокруг меня собралась большая толпа людей, и среди них была моя мать, но я её не узнал. Годы дикости, пролетевшие над моей головой, стёрли из памяти все воспоминания о материнской любви и нежности,и для меня в эти минуты, которые, казалось бы, должны были стать венцом счастья, моя мать была всего лишь белой скво. Толпа с пристрастием меня изучала и возбуждённо говорила что-то на языке, который я совсем не понимал, хотя он и был для меня родным. Они искали на мне какие-нибудь отметины, и нашли шрам на моей руке, который я получил в то время, когда был ещё маленьким мальчиком. Вскоре появились мой брат и сестра, Вилли и Мина, и тёмная пелена забвения, которая так долго обволакивала меня, была скинута, и на меня нахлынули воспоминания моего раннего детства. Моя память вернулась и я, узнав своего брата и сестру, вспомнил их как моих товарищей по играм в отдалённом прошлом. Затем кто-то произнёс: «Герман, Герман», и это имя звучало знакомо для меня. Затем я вдруг осознал, что это моё собственное имя. Медленно, но туман начал рассеиваться, и я понял, что нашёл свой народ. Тем не менее, я был индейцем и не собирался их любить, так как они были бледнолицыми.

ГЛАВА 42. ТРИУМФ МАТЕРИНСКОЙ ЛЮБВИ.

Мне было пять лет, когда умер мой отец Мориц Леманн. Через несколько лет моя мать вышла замуж за Филипа Бьюхмайера, который скончался не так давно в возрасте 90 лет.

Во время моей неволи, моя мать никогда не теряла надежды на то, что я когда-нибудь вернусь. Она разговаривала с Адольфом Корном, когда его возвратили к семье, и он сказал ей, что видел меня у апачей и что я ещё жив. Когда она услышала, что в форте Силл появился пленный белый мальчик, то решила выяснить, кто это, и если подтвердится, что это я, то возвратить меня домой. Встреча, описанная в предыдущей главе, стала реализацией её надежд на то, что я был её мальчиком, и её молитвы о моём возвращении были удовлетворены.

Я даю подробное описание этой встречи, записанное Джоном Уорреном Хантером, кто был близким другом нашей семьи на протяжении многих лет. В прошлом он преподавал в школе в Лойал-Вэлли. Это описание было опубликовано в 1911 году в Hunter’s Magazine: «Однажды, в 1878 году, генерал Маккензи выехал из форта Силл с инспекцией пограничных постов. Он посетил форт Кончо, форт Маккаветт, а потом отправился в Сан-Антонио. В старом форт Мэйсон, который находится в двадцати милях к северу от Лойал-Вэлли, он остановился на ночь. Когда о его присутствии там, стало известно нашим друзьям, они решили известить миссис Бьюхмайер о том, что он должен проезжать через Лойал-Вэлли на следующий день, и, так как он недавно покинул форт Силл, была возможность узнать что-либо об их сыне. К сожалению, миссис Бьюхмайер не оказалось дома, когда т уда прибыл курьер, но другие люди были немедленно посланы к генералу Маккензи, и они догнали его, когда он уже миновал Лойал-Вэлли и находился на пути к Фредериксбургу, где собирался остановиться на ночь. Когда миссис Бьюхмайер получила сообщение, что генерал Маккензи ожидается проездом через Лойал-Вэлли, она со скоростью бедуина устремилась к дому, чтобы застать его, и когда оказалось, что генерал уже уехал, впрягла в фургон свежих лошадей и в сопровождении мужа помчалась подобно Иегу, догнав генерала на пути в Фредериксбург. Разговор с генералом обнадёжил её, и мы предоставим сейчас слово самой миссис Бьюхмайер: «Дело продвигалось очень медленно, и я решила приложить больше усилий для того, чтобы узнать что-либо о Германе. Моя вера уже сильно пошатнулась к тому времени, когда я узнала, что генерал Маккензи проезжает через Лойал-Вэлли, и я поспешила перехватить его, так как думала, что представился хороший шанс узнать, есть ли ещё белые мальчики среди тех индейцев, которые пришли в резервацию и остались там. К сожалению, он уехал, прежде чем я смогла его увидеть. Тогда я сказала своему мужу запрячь свежих лошадей и отвезти меня в Фредериксбург. Мы поехали и догнали генерала, когда он разбил лагерь в трёх милях, не доезжая до Фредериксбурга. Меня провели к его палатке и сказали ему, что я хочу его видеть. Я рассказала ему, что Германа украли, и поскольку генерал недавно был в резервации, он мог бы мне сообщить о мальчике, который там был. Он сказал, чтобы я указала его сегодняшний возраст и хотя бы примерно описать его внешность. Когда я это сделала, то он сказал следующее: «Там есть один белый мальчик, но судя по вашему описанию, я не думаю, что это ваш сын, так как он не настолько взрослый». Он опустил голову и, немного поразмыслив, добавил: «Мэм, я скажу вам, что мы сделаем. Мы отправимся дальше во Фредериксбург и телеграфируем в форт, чтобы его привезли к вам, и если он окажется вашим мальчиком, я буду очень рад, но если это не он, мне придётся передать его в Сан-Антонио, где он мог бы обучиться какому-нибудь ремеслу. Не нужно ему иметь дел с индейцами». Он телеграфировал командиру в форте Силл, чтобы тот немедленно отправил мальчика в Лойал-Вэлли в сопровождении эскорта, но получил ответ, что мальчик находится на охоте на бизонов, и три месяца будет отсутствовать. Это были самые длинные три месяца моей жизни. Прошло ещё две недели, и я больше не могла ждать и отправилась на телеграф, чтобы узнать, вернулся ли он с охоты. Наконец, пришёл ответ, что он приехал и немедленно отбывает с охраной на санитарной карете. Представьте себе мое волнение и радость, вперемешку с сомнениями и страхом! Если он окажется моим давно потерянным сыном, я стану самой счастливой матерью во всём мире. Я считала дни, и разные мелочи плодили мои сомнения и страхи. Меня постоянно пробирала дрожь, и нервы мои были на пределе. Каждого, кто приезжал с той стороны, я спрашивала, не слышали ли они или не видели едущих сюда солдат, но никто ничего не знал. Как-то приехал человек и сообщил, что видел солдат между Лойал-Вэлли и Мэйсоном. Он сказал, что эти солдаты сопровождают белого мальчика, и они просили мне передать, что прибудут этой ночью. Я ходила взад-вперёд по комнатам, останавливаясь только для того, чтобы услышать звук их приближающейся упряжки, но я ничего не слышала, лишь только стук дождя по оконным стёклам. Во время ужина прибежала большая толпа людей и сообщила: «Миссис Бьюхмайер, мы идём встречать вашего сына». Мистер Бьюхмайер сказал, чтобы я не выходила в такой дождь, и что мы пойдём, только не нужно спешить. Школьный учитель, живущий с нами по соседству, сказал детям: «Мальчики, идите встречать Германа. Ночь сегодня слишком неприятная для миссис Бьюхмайер для того, чтобы ей в неё выходить, и никто не знает, что с ней произойдёт, если она встретит его на дороге». Мальчики прошли три мили и наткнулись на их лагерь. Они попросили солдат запрячь опять карету и выехать в Лойал-Вэлли сейчас же, и те вняли их просьбам. А тем временем, учитель и мистер Бьюхмайер заставили меня сесть и успокоиться. Отовсюду приходили друзья, чтобы разделить со мной мою радость, если он окажется моим мальчиком. Собралось уже триста человек. Всё ближе и ближе был слышен скрип колёс их повозки, и моё сердце стучало всё сильней и сильней. Неужели санитарная карета везёт моего мальчика? Она подъехала к двери, но они ещё не пускали меня. Я вырвалась и побежала к Герману, бросилась ему на шею и заплакала. Затем я подвела его к свету и - Боже мой! - я подумала, что это не Герман. Подошла Мина и сказала: «Мама, это Герман. Разве ты не видишь шрам на его руке? Я нанесла ему это маленьким топором. Тщательно изучив этот шрам, мы пришли к выводу, что перед нами Герман. Представьте себе радость, блаженство и счастье, нахлынувшие на меня. Я всегда буду благодарить генерала Маккензи за то, что он доставил моего мальчика домой».

Те люди, которые стали свидетелями этой встречи, потом добавили множество подробностей, не упомянутых матерью семейства Бьюхмайер. Многие из них говорили мне, что вскоре после полудня она получила известие, что мой эскорт должен достичь Лойал-Вэлли ближайшей ночью. Она тут же занялась подготовками большого праздника. В помощь ей вызвались добровольцы из числа местных деревенских жителей. Некоторых из них она отправила в разные стороны, созывать отовсюду друзей. Каждая печь и плита в городе выпекала хлеб и торты. Были зарезаны быки и бараны, и пелена дыма поднималась из приямков, над которыми жарилось на вертелах мясо. Вечером начал накрапывать дождь, но это не остановило подготовки к празднику и не сократило численность его участников. Все любили миссис Бьюхмайер, знали, как она молилась и верила, и теперь, когда её пропавший сын был найден и приближался к дому, они спешили присоединиться к всеобщему благодарению.

Когда мальчик приехал, и она убедилась, что это её сын, то, по словам присутствующих, начались такие возгласы благодарности и похвалы Богу за его милосердие и благость, которые они никогда до этого не слышали. Благочестивая мать была искренним методистом, и её праведная душа не выдержала и она дала волю чувствам. В этот вечер не было недостатка в слезах радости. Пирования, песнопения и восхваления, как на немецком языке, так и на английском, благодарственные молитвы, раздавались большую часть ночи. Весь следующий день праздник продолжался для тех, кто оставался, а также для тех, кто ещё только подходил. Всё это время Герман проявлял с индейским стоицизмом высокомерное безразличие к своим родственникам. Он забыл язык своей матери и не мог говорить по-английски. Он постоянно стремился уединиться, и когда ему предоставили для сна чистую перину, он отказался, предпочтя этому сон на земле, укрывшись лишь одним одеялом. Когда его эскорт начал собираться в обратный путь, он захотел поехать с ним, и его с трудом удержали. Один из его братьев повсюду следовал за ним, обучая его забытому языку и предохраняя от побега. Ему дали несколько лошадей и быков в надежде, что это окажется поводом для того, чтобы остаться. Проблемой было заставить его носить одежду, он часто снимал с себя костюм, которым его обеспечили, раскрашивался и появлялся среди постояльцев отеля в леггинах, набедренной повязке и перьях, то есть, полностью облачённый в варварское одеяние воина команчей.

Через несколько недель после его возвращения в Лойал-Вэлли, состоялось длительное религиозное собрание под беседкой, с растущим вокруг нее кустарником. Герман наблюдал за происходящим с приличного расстояния, и его изумлению не было предела. В конце концов, он решил, что белые собрались провести танец дождя, и в один из дней, в одиннадцать часов, в самый разгар службы, когда религиозные чувства обострились, и пения с восхвалениями достигли крайней точки, Герман вскочил на алтарь, держа в руках свою боевую дубинку, и стал исполнять военный танец. Это было поразительное зрелище. Его браться подхватили его под руки и повели прочь, а служба закончилась без заключительной молитвы.

ГЛАВА 43. Я ПРИМИРЯЮСЬ С ЦИВИЛИЗАЦИЕЙ.

К моменту моего возвращения моя мать держала отель в Лойал-Вэлли, и в нем всегда находилось некоторое количество постояльцев , то есть, проезжающих мимо путешественников. И вот они, их семьи ,а также много других людей из местного общества, меня окружили. Кто-то из них смеялся, кто-то плакал, и все разговаривали. Я не любил такой тип общения, и подумал, что нужно возвращаться к Куане Паркеру. Солдаты рассказали моей сестре Мине, что я люблю поесть, и поэтому она навязчиво преследовала меня с всевозможными причудами, свойственными цивилизованному человеку. Каждый делал всё, что мог для меня, но я никого не находил приятным. Той ночью, когда я не захотел ночевать в доме, они приготовили для меня перину, и сделали всё для того, чтобы мне было удобно. Я сделал для себя постель из собственных одеял, но Вилли Леманн улёгся со мной.

На следующий день, когда солдаты начали готовиться к отъезду, я был готов отправиться с ними в путь, но они дали мне понять, что должны будут опять вернуть меня. Но я хотел уйти с ними в любом случае: или они уйдут незаметно, или я, так или иначе, увяжусь за ними.

Моя родня подготовила ради меня большой праздник, и Мина позвала меня за стол. Я сделал вид, что не понимаю её, и продолжал лежать в палатке. Я тосковал по дому и планировал побег. Наконец, она уговорила меня поесть, и, когда я уже собирался сесть за стол, то увидел на нём очищенный свиной окорок. Всех растолкав, я направился к двери, но они меня остановили и жестами пригласили сесть и поесть. Я показал на свинину и тоже знаками объяснил, что если они хотят, чтобы я сел за стол, то они должны убрать с него свинину. Когда её удалили, я сел и попытался начать есть, но такая пища была не для меня, а мысли о том, что я сижу за одним столом с едоками свинины, просто душили меня. Я хотел есть привычное зажаренное мясо, а на всё остальное мне было наплевать. Я сидел просто так и дымил сигаретами. Хороший табак был единственной вещью, которой я тогда наслаждался. Затем я пошёл к ручью, изготовил там лук и большое количество стрел, и повёл войну против семьи свиней. Каждый раз, когда поросёнок появлялся на расстоянии выстрела, я его убивал, совсем не волнуясь насчёт того, кому он принадлежит.

Потом я оседлал своего пони и отправился на охоту. Кто-то дал мне винчестер, а мой отчим снабдил меня патронами. Вилли постоянно находился возле меня, наблюдая за мной и обучая. Я захотел убить телёнка, но Вилли объяснил мне знаками, что это неправильно. Я настаивал на том, что мы должны забирать всех лошадей, которых видим, но Вилли не разрешал мне этого, поэтому я всё время сердился. На самом деле меня ничего тогда не радовало. Когда я встретил детей, то начал кричать, и направил на них свой лук лишь для того, чтобы посмотреть, как они удирают. Всё вышеперечисленное доставляло мне истинное наслаждение. Убив оленя, я взваливал его на своего пони, и когда подъезжал к воротам, то просто оставлял перед ними и лошадь и оленя. Если кто-либо хочет оленя, то пускай сам идёт, снимет шкуру и выпотрошит его. Я не пойду. Кто-то же должен позаботиться о моём пони, ведь работа подобного типа предназначена для скво. Я приходил в бешенство, если они не жарили для меня рёбрышки или вырезку. Моя родня в течение нескольких месяцев делала всё для того, чтобы меня порадовать, и я начал понимать, как нужно себя вести. Я пытался сбежать, но Вилли приводил меня обратно и женщины рыдали вокруг меня. Я не любил, когда плачут.

В конце концов, доброта, ласка и кротость моей христианской матери, нежная любовь моих сестёр и внимание моих братьев, постепенно выткали паутину любви вокруг меня, такую же долговечную, как само время.

Толпы людей собирались вокруг меня, чтобы увидеть то, что они называли «индейским мальчиком». Я вспрыгивал прямо на скаку на дикую лошадь, неважно, с седлом и уздечкой или без них. Я проделывал много трюков, чтобы порадовать их. Однажды, когда я подобным образом забавлял толпу зрителей, то обратил внимание на то, что они теряют интерес к моему представлению и постепенно расходятся. Я обнаружил, что центр внимания переместился ближе к ручью. Я слышал доносящиеся оттуда разговоры, пение, плач и другие звуки. Также я обратил внимание на то, что все в тот день были разодеты как-то по-особенному. Мужчины и женщины в красивых нарядах шли туда, и вскоре мимо меня прошли двое или трое мужчин, одетых в чёрные пальто, и направились к толпе. Все с вниманием прислушивались к этим парням, и я решил, что они знахари. Решив посмотреть на происходящее вблизи, я скользнул в кустарник и начал наблюдать. Я увидел, что один из этих мужчин встал и стал читать по книге. Иногда он бросал взгляд на свою паству, а потом вверх, и тогда я задавался вопросом, почему он не пускает дым? В общем, я решил, что это военный совет, несмотря на то, что для него там было слишком много скво. Тут все присутствующие разом поднялись и начали петь, а затем они дружно опустились на колени и закрыли ладонями свои лица. Некоторые из них стонали, а один человек бормотал какие-то слова. Затем они все встали и снова запели. Знахарь вышел вперёд и стал ходить, разговаривая при этом и жестикулируя, и все смотрели на него. Хладнокровно выглядевший мужчина в длинном пальто, вначале что-то невнятно бормотал, но постепенно его голос становился всё громче, и он, наконец, запел. В этот момент по его щекам покатились слёзы, и его лицо носило оттенок печали. Его слушатели, казалось, наклонились вперёд и жадно ловили каждое его слово. Он продолжал говорить, и все люди встали и смешали свои голоса в могучем хоре, а мелодия как будто плыла в лёгком бризе и, достигнув моих ушей, пришлась как бальзам на моё ноющее от боли, разрывающееся сердце. Затем раздались взрывы смеха, пронзительные крики. Радостные лица, недавно печально смотрящих зрителей, - кто-то из них поспешил в середину толпы и начал танцевать, другие обменивались рукопожатиями, и вообще, царило всеобщее смятение.

Это было самое настоящее, старого образца методистское, громко говорящее собрание, но я, конечно, тогда не знал об этом. Я подумал, что это какой-то новый вид военного танца, танца дождя или своего рода религиозная церемония, и поэтому я поспешил туда, боевым кличем команчей очистил несколько скамеек и попал в самую середину всеобщего оживления. Мой способ поклонения не устроил этих белых людей, и они ударились в паническое бегство, оставив меня стоять как «монарха, обозревающего всё перед собой». Я издал ещё несколько воплей и принялся танцевать, смотря по сторонам, чтобы видеть, что происходит вокруг. Я увидел большого знахаря, устремившегося с хлопающими фалдами его пальто к дому моей матери.

Больше моя родня не позволяла мне ходить на оживлённое методистское собрание до тех пор, пока я не стал понимать английский язык и не осознал, как правильно себя вести. Конечно, я расстроил собрание в тот день, но на самом деле, я был серьёзен, чистосердечен, непринуждённо искренен, - как наиболее религиозный человек среди всех остальных, только вот мой способ не соответствовал их теориям. Я видел столько же искренности и меньше лицемерия среди индейцев в их богослужении, чем когда-либо позже, когда я оказался среди белых.

Я сам себя развлекал изготовлением тупых стрел и стрельбой в сторону людей, которые далеко в стороне дразнили меня, зная, что я не смогу в них попасть. Однажды, Джон Дэвис, молодой парень из Лойал-Вэлли, очутился в пределах 150 ярдов от меня. Он как обычно стал меня дразнить и подзадоривать, чтобы я начал пускать стрелы. Он повернулся ко мне спиной, наклонил голову, и тут резкий свист! Это моя стрела влетела ему точно между лопаток, и мистер Дэвис пробороздил песок своим носом. Через несколько минут в месте, куда ударила стрела, расплылось большое синее пятно. Другого молодого парня, по имени Аугуст Лопес, я ранил заострённой стрелой в верхнюю часть плеча. Стрельба по шляпам была моим любимым времяпровождением. Мальчики клали свои шляпы на расстоянии примерно в сотню ярдов и заключали со мной пари на угощение, что я не смогу в них попасть. Каждый раз я выигрывал себе угощение, и торговля шляпами стала выгодным делом в Лойал-Вэлли. Почти каждому незнакомцу или бродяге, проходившему мимо, приходилось ставить торчком свою шляпу и разрешать мне выстрелить по ней. Стрела проходила через неё настолько быстро, что я часто выигрывал угощение у собравшихся обывателей, которые, не веря, что шляпа была поражена, шли и обнаруживали в ней сквозное отверстие. Один старик имел белую ковбойскую шляпу, которую он сложил вдвое и повесил на палку в пятидесяти шагах от меня. Я рассёк воздух стрелой, и он пошёл удостовериться в двойном количестве, полученных шляпой отверстий. В конце концов, эта забава изжила себя, и я превратился в кошмар для всех проходящих мимо людей.

ГЛАВА 44. ЦИВИЛИЗАТОРСКОЕ ВЛИЯНИЕ.

В своё время, выучив английский и немецкий языки, я стал другом каждому члену общества. Страх у маленьких детей по отношению ко мне, уступил место дружбе, а взрослые люди стали рассматривать меня как равного на социальной лестнице. Я научился неустанно трудиться, и хозяева ферм и ранчо стали часто доверять мне ту или иную работу. Я близко познакомился с ранними поселенцами - Шипом Мартином, Мозлисами, Уильямом Киддом, Маршаллами, Кайзерами, Ланге и прочими, а также установил связи с большим количеством других поселенцев округи. В 1890 году я женился на мисс Фанни Лайч из Лойал-Вэлли, и у нас родилось пятеро детей, - два мальчика и три девочки, - которые сейчас уже взрослые и приносят пользу обществу. Мой старший сын Генри скончался во время Мировой Войны в лагере армии Соединенных Штатов в Хьюстоне, Техас. Моя карьера складывалась довольно разнообразно. Я по-прежнему люблю своих старых индейских товарищей, но облагораживающее влияние цивилизации вызвало во мне великие изменения. Когда я был дикарём, то жаждал убийств и воровства, так как был приучен к этому образу жизни, но теперь я знаю, что это неправильно, и не хочу забирать человеческую жизнь и воровать. «Стезя нарушителя закона, - тяжёлая» - пословица, выражающая истину.

Теперь я старый человек, и скоро достигну полных семидесяти лет, отведённых человеку, но может смерть и не предъявит претензии моим семидесяти годам замечательного опыта. Я видел много перемен, так как вошёл в этот мир, когда фургон, запряжённый волами, уступил место конной упряжке, а автомобиль, в свою очередь, сменил этот тип передвижения. Появились быстроходные железнодорожные поезда, летательные аппараты, радио и многое другое удивительное. Мы живём в век прогресса. Я рад, что Бог пощадил мою жизнь и позволил мне увидеть такие замечательные изменения. Я почитал его единственным способом, который знал, когда был индейцем. Теперь я поклоняюсь ему на манер просвещённого белого человека.

Когда я размышляю об этих великих переменах, то дивлюсь и гадаю, как могло такое произойти? Многое из этих вещей, я пока не могу осознать. Я не могу понять, как может передаваться человеческий голос по радио с расстояния в тысячи миль, и, тем не менее, я его слышу. Это такая же тайна для меня, как когда-то первая увиденная мной телеграфная линия.

В тот раз отряд индейцев был в набеге на поселения и находился где-то возле форта Кончо, когда увидел недавно сооружённую телеграфную линию. Мы остановились и с изумлением размышляли, что же это означает? Каждый индеец по-своему понял предназначение этого, и все они были не правы. Наш вождь сказал, что это, наверное, забор, который подняли так высоко, чтобы индейцы не смогли через него перелезть, и поэтому мы начали рубить столбы. Затем мы поехали к поселениям, забрали там какое-то количество лошадей, а когда возвращались тем же путём, то обнаружили, что линия восстановлена, и провода вновь находятся на своём месте. Пыхтящий паровоз и железнодорожные поезда стали таким же объектом изумления для меня, когда я увидел их после своего возвращения в цивилизованный мир. Первый поезд я увидел в то время, когда ещё жил с индейцами, и, разумеется, мы понятия не имели, что это такое, и поэтому получили испуг, который ввёл нас в почти безумное состояние. Тогда мы находились далеко от своего дома в набеге на поселения, может где-то возле Остина, и однажды, когда мы расположились на ночь в каком-то уединенном овраге, в лунном свете из-за изгиба горы вдруг по прямой линии от нас возник поезд. Это уродливое чудище, ослепительно светящее, изрыгающее дым и выпускающее со свистом пары, приближалось к нам с такой потрясающей скоростью, что мы не успевали оседлать своих лошадей. Мы бросились бежать через камни и кустарник, лишь бы успеть убраться с его пути. Он совсем недолго преследовал нас, но потом мы посчитали, что он потерял наш след, потому что быстро удалялся в другую сторону. Когда наступила тишина, выяснилось, что некоторых из нас нет с нами, и я испугался, что эта ужасная вещь поймала трёх наших товарищей. Но после нашего сигнала сбора, эти индейцы вышли из их укрытия, и мы провели совещание насчёт наших дальнейших действий. Мы решили покинуть это место и не красть больше лошадей, так как монстр мог вернуться, чтобы поймать нас. По нашему единодушному мнению, это был высвободившийся Злой Дух, который пытается поглотить всё человечество. Когда мы возвратились в свой лагерь и рассказали об увиденном нами, то индейцы сильно обеспокоились, и знахарь посоветовал уйти из этой местности.

ГЛАВА 45. ДРУГИЕ ПЛЕННИКИ.

Меня часто спрашивали о том, знал ли я что-нибудь о пленных белых детях среди индейцев, когда жил с ними. Должен сказать, что во время моей неволи у апачей, я находился с небольшой их группой, а когда присоединился к команчам, то также прибился к небольшой их группе. Оба этих племени разделялись на группы, и редко объединялись в большие скопления. Почти каждая такая группа имела пленных белых и мексиканских детей. Много белых женщин и детей захватывалось на юге и западе Техаса. Я встречал некоторых из них, когда вернулся к своему народу. Сейчас среди индейцев Оклахомы живет много мужчин и женщин, чьё тождество так и не было установлено, и их считают индейцами, хотя по происхождению они являются белыми людьми. Некоторые из таких пленников умерли у индейцев, кто-то был выкуплен своей роднёй. Клинтон и Джефф Смит были захвачены около Сан-Антонио, Техас, и индейцы их удерживали пять лет. Джеффа продали апачам, и затем он был отбит в стычке в Мексике. Сегодня он живёт в Сан-Антонио. Клинтона забрали у команчей в форте Силл и возвратили его отцу. Дот Бэбб, который сейчас живёт в Амарильо,Техас, несколько лет был пленником команчей. Фрэнк Бакелью, сейчас живущий в Медине, Техас, больше года пробыл в плену у липанов ,прежде чем ему удалось сбежать от них. Адольф Корн был захвачен в округе Мэйсон, и шесть лет прожил с команчами. Он умер в Мэйсоне около 25 лет тому назад. Рудольф Фишер был захвачен команчами в округе Гиллеспи и через несколько лет возвращён своему народу, но, не удовлетворённый своим пребыванием с ним, через несколько лет вернулся к индейцам. Он до сих пор живёт с ними, и дорос до состоятельного человека. Малинда Корделл была захвачена в округе Льяно задолго до моего пленения, и какое-то время оставалась с индейцами. В итоге её выкупили, и в 1891 году она проживала в Менардвилле. Мисс Махала Макдональд, которая сейчас живёт в Мелвине, Техас, была захвачена возле Харпера, округ Гиллеспи, когда была совсем маленькой, и в течение нескольких лет удерживалась индейцами. В различных племенах находились сотни пленников. В связи с этим я хотел бы воспроизвести главу, которая была опубликована в 1899 году в книге Джима Мэффина под названием «Анделе, или мексиканский пленник кайова», с некоторыми инцидентами из которой, я хорошо знаком: «Прежде чем перейти к собственно рассказу, будет интересно привести ряд событий, имевших место с 1869 года до 1873. Согласно мирной политике президента Гранта, Лори Татум, его сторонник, 1 июля 1869 года был назначен агентом для команчей, кайова и апачей, со штаб-квартирой агентства возле форта Силл.

В то время была одна группа команчей, Куо-йа-лес (Квахади), которая блуждала в западном направлении в сторону Скалистых гор. Эти люди жили за счёт бизонов и других диких животных, и категорически отказывались даже слушать об агентстве. В своих постоянных рейдах, они воровали в Техасе лошадей и обменивали их у незаконных маклеров из Нью-Мексико на оружие и боеприпасы. Они высмеивали других индейцев за их покорность перед белым человеком и, продолжая совершать свои мародёрствующие экспедиции, они являлись центром притяжения для тех индейцев, которые любили воевать и не собирались следовать советам белого человека. Они сообщили агенту Татуму, что никогда не придут в агентство пожать руки солдатам, так как те сражаются с ними, а значит, накажут их, когда они придут туда.

Итак, они не считались ни с какими инстанциями до осени 1872 года, когда генерал Маккензи последовал прямо за ними во время одного из их набегов в Техасе, застал их врасплох и взял в плен сотню их женщин и детей. Вскоре после этого квахади сообщили в агентство, что признают поражение, заявляют о своей готовности прибыть туда, и просят вернуть им их женщин и детей.

«Но сначала вы должны доставить всех белых и мексиканских пленников, которых вы удерживаете», - ответил Татум. Перри-о-кам, вождь квахади, не ожидал такого требования, и несколько минут простоял в бесстрастном молчании, но затем, видя решительность на лице Татума, отдал команду привезти пленников. Скоро они доставили Адольфа Корна и Клинтона Смита, двоих мальчиков из Техаса, и ещё двоих мальчиков, которые уже позабыли свои имена и какие-либо слова на английском языке. Они помнили некоторые моменты своего пленения, и взяв это за основу,Татум разослал письменные уведомления повсюду по Техасу и Канзасу, и, наконец, их родители нашлись. Оказалось, что их звали – Темпл Фрэнд и Валентайн Макси. Таким же методом были возвращены двенадцать мексиканских пленников,а один случай, касающийся маленького Преслиано, заслуживает особого интереса. Над ним витала какая-то атмосфера преобладающего значения. Он был смышлёным, общительным, быстро всё понимал и был лёгок на подъём. Он казался любимчиком, заключённом в доме и сердце вождя Перри-о-кама, и мальчик отвечал ему взаимностью. Перри-о- кам знал это, и был уверен, что если оставить выбор за мальчиком, ему не придётся с ним расставаться. Поэтому вождь громко сказал: «Агент Татум, я готов выдать всех этих пленников. Это справедливо, и у тебя есть право требовать это, так как они принадлежат твоему народу. Но этот мальчик, мексиканец, захвачен в Мексике, и он не принадлежит твоему правительству, и у тебя нет особого полномочия в отношении него. Я люблю его, как своего сына, и он любит меня. Я не могу расстаться с ним, и знаю, что он хочет остаться со мной. Если ты не заберёшь его силой и оставишь ему право на собственный выбор, то я буду удовлетворён». Татум видел чрезвычайное волнение вождя, когда он говорил, и немного выждав, ответил: «Перри-о-кам, ты хорошо сказал о выборе мальчика, и если ты разрешишь ему остаться здесь до полудня, то мы узнаем, что такое его выбор». Вождь охотно на это согласился, и ушёл, оставив мальчика в конторе агента.

Татум приготовил хороший обед, который мальчик поглотил с видимым удовольствием, и когда он достаточно привык к окружающей среде и обнаружил сердечное к себе отношение, то Тамум снова позвал его в свой офис. Там уже находился мексиканский переводчик, и, немного приобняв ласково мальчика, Татум начал расспрашивать его об отце и матери, не зная о том, что они мертвы и что мальчик совсем ничего не помнил об них, и считал своими отцом и матерью старого Перри-о-кама и его жену. Тогда он поставил вопрос таким образом: «Хочешь ли ты остаться с Перри-о-камом или хочешь вернуться к своему народу?». К восторгу вождя, тот ответил, что хочет остаться с ним.

Тогда Татум сказал: «Но не хотел бы ты увидеть своих братьев и сестёр? Не хочешь ли ты съездить к ним?». Мальчик на мгновение опустил глаза в задумчивости. Воспоминания о доме начали проясняться в нём, и он, подняв глаза, медленно и с серьёзным видом произнёс: «Я хочу поехать домой».

«Тогда я отошлю тебя», - сказал агент, и, когда он посмотрел в другой конец комнаты на Перри-о-кама, то увидел слёзы, катящиеся градом по его бесстрастным щекам, однако он был пойман на своём собственном предложении, и понимал, что теперь должен подчиниться. Мальчик был возвращён своей семье в Мексику через генерала Авгура, командующего военным постом в Сан-Антонио.

10 июля 1870 года группа кайова приехала в дом Готлиба Кузера в Техасе. Мистер Кузер не видел их до того момента, пока они не оказались на его дворе, и поэтому решил, что лучше выказать к ним дружеское расположение. Он вышел им навстречу, и протянул руку для рукопожатия. Двое из них взяли его за руки с видимым дружелюбием, а другой в это время отошёл немного в сторону и выстрелил ему прямо в сердце. Они его оскальпировали, а затем вошли в дом и уничтожили там всё, что нашли, - одежду, перины и многие другие вещи. Они забрали миссис Кузер и её пятерых детей, - одну молодую леди, одну маленькую девочку и троих мальчиков, а также молодого человека почти четырнадцати лет, по имени Мартин Килгор, и направились в сторону резервации.

Как только в форте Силл были получены новости об этом происшествии, агент Татум решил спасать пленников и по возможности наказать грабителей. Он объявил индейцам о случившемся и сказал, что больше не будет их обеспечивать федеральными поставками до тех пор, пока они не доставят пленных к нему. Индейцы потребовали выкуп за них, так как за два года до этого им было выплачено по 1500 долларов за некоторых пленников.

7 августа 1870 года он переслал через надёжного индейца письменное сообщение к миссис Кузер. 18 числа этого же месяца, индейцы одной из групп оставили мысли о борьбе, и направились в агентство со своими жёнами и детьми. Каждый раз, когда индейцы не собираются сражаться, они повсюду таскают с собой своих жён и детей, но когда они ожидают военных действий, то отсылают их подальше на попечении пожилых мужчин. Поэтому можно сделать вывод, что присутствие женщин и детей является гарантией мира. У них находились двое членов семьи Кузер - мисс Кузер и её маленькая сестра. Эта малышка не видела мать уже несколько дней и начала плакать, поэтому её пришлось быстро успокаивать, так как индейцы не любят, когда пленники плачут. Возмущенные солдаты поехали к ним, но индейцы приставили кинжалы прямо к сердцам девочек. Тогда солдаты остановились, потому что дальнейшее их продвижение привело бы к неизбежной и мгновенной смерти девочек. Индейцы отвезли их на некоторое расстояние, и тогда, видя такую их несговорчивость, Татум сказал им, что он будет удерживать положенные для них любые правительственные поставки до тех пор, пока заключённые не будут приведены. К одиннадцати часам к нему были доставлены две девочки и два мальчика. Мексиканский пленник кайова имел мать, и они упрямо требовали за него «мула и карабин». Доставив этих четверых, индейцы начали требовать выдачи им продуктов, но Татум сказал им, что сначала нужно привести всех имеющихся у них пленников. Вскоре были привезены миссис Кузер и ещё один мальчик, но юный Килгор остался на ночь в палатке, в дальнем углу резервации. Затем Татум выдал индейцам по сотне долларов за каждого пленника, чтобы в будущем они вместо того, чтобы убивать захваченных ими людей в их грабительских экспедициях, привозили их к нему. Также он выдал им положенные правительственные поставки, но предупредил, что прекратит последующие выдачи, пока они не доставят Килгора.

Семья Кузер представляла собой жалкое зрелище. Невозможно описать то, как страдали миссис Кузер и её старшая дочь, пока за них не вступилась некая индейская женщина, которая, казалось, имела более чем обычное женское влияние на воинов. Мисс Кузер была отдана в жёны мексиканскому пленнику кайова, и он был очень с ней жесток, даже дважды пытался убить её, но каждый раз вожди предотвращали это. Через три дня полковник Грирсон отправил семью Кузер в сопровождении подразделения солдат в Монтагью, Техас, и уже оттуда она была доставлены под покровы собственного дома. После отвратительной сцены, произошедшей здесь полтора месяца назад, непонятно было, что это теперь за приют!

Эти пленники были последними, за кого когда-либо платили выкуп. Вскоре была совершена ещё одна попытка вымогательства выкупа за пленников, но она потерпела неудачу. Это произошло почти одновременно с арестом старого Сатанты и других. Старый Уайлд Хорс (Дикий Конь), ещё шесть мужчин кайова и одна женщина отправились в Техас, где убили мистера Ли и его жену, а также захватили троих их детей: Сьюзанн, шестнадцати лет; Милли, девяти лет; и Джона, шести лет. Как только об этом стало известно в форте Силл, агент Татум приостановил все правительственные выдачи индейцам, пока они не возвратят пленников.

Было решено о проведении совещания, на котором предполагалось присутствие уполномоченных от цивилизованных племён. Была надежда на то, что этим уполномоченным удастся убедить дикие племена оставить рейдерство и стать мирными людьми. 22 июля 1872 года было назначено датой проведения этого совещания в форте Кобб, но кайова прибыли туда через десять дней. Белый Конь был упрям, и заявил, что не желает мира, и отправится со своими молодыми людьми в набег, который доставит им удовольствие. Одинокий Волк сказал, что они не вернут пленников, пока не выпустят из тюрьмы Сатанту и Большое Дерево, не удалят все военные посты из их страны и их резервацию не расширят до Рио-Гранде и реки Миссури. Делегаты от пяти цивилизованных племён и вождь кайова Бьющая Птица пытались умиротворить Белого Коня и Одинокого Волка, а также других вождей, как и эти двое, настроенных воинственно, но безуспешно. Агент Татум подтвердил своё намерение не выдавать поставки, пока не возвратят детей Ли, и через месяц индейцы привезли двух девочек к агенту Ричардсу в агентство вичита. Под присмотром Джорджа Вашингтона, надёжного индейца племени кэддо, они прибыли к агенту Татуму в форт Силл. Ещё через две недели был привезён мальчик, а немного позже, в тот же день, был доставлен его старший брат, и их отправили домой. Это были последние пленники, которых кайова когда-либо захватывали. Такое занятие стало неприбыльным и очень опасным, так как Техас интенсивно заселялся, и его жители были весьма решительно настроены на то, чтобы останавливать индейские набеги, и для достижения этой цели, в случае необходимости, они были готовы полностью уничтожить воинственные племена.

Правительство слишком увлеклось юридической составляющей наказания виновных. Выше уже упоминалось о содержании в тюремной камере Сатанты и Большого Дерева. 23 мая 1871 года генерал Шерман телеграфировал в агентство Татума, и спросил у него, знает ли он кого-либо из индейцев, кто недавно был и находится сейчас в Техасе? Он сообщил об индейском отряде, состоящим приблизительно из 150 воинов, который атаковал в 17 милях от форта Ричардсон обоз из десяти фургонов, убив при этом самого начальника обоза и шестерых его погонщиков. Пятерым удалось сбежать. Он отдал приказ Маккензи собрать все имеющиеся войска в форте Ричардсон, обеспечить их тридцатидневными пайками и отправиться на поиски индейцев.

Татум ничего не слышал об этом, но сказал, что через несколько дней сообщит что-либо, касающееся этого дела. Через четыре дня индейцы прибыли в агентство за пайками, и Татум пригласил их вождей в свой офис. Он сказал им о трагедии, о которой узнал от генерала Шермана, и попросил рассказать об этом деле, если они что-нибудь знают, а также сказал, что полагается на их честность, и убеждён, что они обо всём ему сообщат. После минутной тишины поднялся Сатанта, и в высокомерном тоне, вперемешку с дьявольской ненавистью, так обратился к агенту: «Да, я провёл этот набег. Я скажу, что ты украл много наших необходимых товаров и раздал их техасцам. Я много раз просил оружие и боеприпасы, которые ты мне не дал, а также высказывал другие просьбы, которые не были исполнены. Ты не слушаешь то, что я говорю. Белые люди готовятся построить железную дорогу через нашу страну, но мы не давали на это разрешения. Когда-то, давно, мы связали наши локоны и были вынуждены уйти в Техас, где теперь сражаемся с вашими людьми. Несколько лет назад, ты помнишь, генерал Шерман приказал арестовать меня, и несколько дней держал в тюрьме. Память об этом оскорблении до сих пор терзает мою душу, и так будет до последнего белого человека, упавшего и сгнившего в пыли. Уясни для себя, что больше ни один кайова не должен быть арестован. Из-за недовольства этим, совсем недавно я привлёк сотни своих молодых воинов, желавших пойти со мной сражаться в Техас, с вождями Сатанком, Сердце Орла, Большим Деревом, Большим Луком и Быстрым Медведем. Мы нашли обоз мулов и захватили его. Мы убили семерых мужчин и трое из моих воинов тоже были убиты, но теперь, я считаю себя квитым, и нет необходимости что-либо говорить об этом, так как мы не собираемся больше проводить набеги этим летом. Я хочу, чтобы ты понял, что это я провёл этот набег в Техасе, и если кто-то другой возьмёт на себя честь за него, значит, он лжёт, так как я, - тот человек». Затем он сел, а Сатанк, Большое Дерево и Сердце Орла подтвердили его слова. Как только агент заимел возможность выйти за дверь, он покинул контору агентства и поспешил в форт, где попросил полковника Грирсона арестовать этих шестерых вождей за участие в набеге. Едва была отдана соответствующая команда, Сатанта с переводчиком из форта прошёл в кабинет полковника. Он слышал, что большой начальник из Вашингтона (генерал Шерман) тоже находится там, и хотел бы посмотреть и сравнить его с собой. Сатанту тут же арестовали. Грирсон послал за Сатанком и Сердце Орла. Первый пришёл на пост, и тоже был арестован, а Большое Дерево был обнаружен уже за стенами форта, и пока его задерживали, Сердце Орла просигнализировал тревогу, и бежал. Бьющая Птица с некоторых пор был дружественным и мирным вождём, и теперь он умолял отпустить арестованных, но сейчас представилась хорошая возможность преподать индейцам наглядный урок, и они должны были его усвоить.

Через несколько дней после этого задержания, в форт Ричардсон прибыл полковник Маккензи. Обильные дожди уничтожили все следы налётчиков, поэтому их поиск был безуспешен, и он отправился в форт Силл, считая, что отряд мародёров принадлежал племени кайова. Заключённые были переданы под его ответственность, и спустя несколько дней он поехал с ними в Техас для проведения судебного разбирательства. Сатанк был самым строптивым из них, и поэтому он был помещён в один фургон с двумя солдатами, а Сатанту и Большое Дерево перевозили в другом. Все они были надёжно закованы. Джордж Вашингтон, индеец кэддо, ехал верхом рядом с фургонами. Случилось это 28 мая 1871 года.

«Друг мой», - обратился Сатанк к Джорджу. - «Я хочу, чтобы ты послал моему народу короткое сообщение. Скажи им, что я мёртв. Я умер в один из дней, и мои кости лежат на краю дороги. Я хочу, чтобы мой народ забрал их и перевёз домой». Сатанта тоже передал своё пожелание: «Скажи моим людям, чтобы они взяли сорок одного мула, которых мы своровали в Техасе, и отдали их агенту, как того требует полковник Гриерсон. Больше пусть они не совершают ограблений возле форта Силл или в Техасе».

Вскоре Сатанк затянул свою предсмертную песню. Они были всё ещё в поле зрения от передних построек поста, примерно в миле от них. Находясь спиной к охранникам, он освободил свои запястья их оков, сняв кожу вместе с ними. Затем он выхватил мясницкий нож, который таинственным образом был скрыт на его теле, и двинулся к охранникам, сидевшим на передней части повозки. Он нанёс удар одному из них, но не попал в туловище, а лишь лёгко поранил ему ногу. Оба охранника спрыгнули с фургона, оставив в нём свои ружья. К счастью, они не были заряжены. Сатанк схватил одно из них и начал заряжать, говоря при этом, что приятно будет умереть, если он сможет убить хотя бы ещё одного бледнолицего. Но лишь он поместил патрон на положенное ему место, прозвучали несколько выстрелов со стороны других охранников, что положило конец усилиям Сатанка. Он выпал из фургона, и примерно через двадцать минут скончался, корчась в диких предсмертных муках и до конца плотно стискивая зубы. Согласно распоряжению полковника Грирсона, его похоронили в форте Силл, но потом он признал привилегию индейцев в этом деле, и предложил им перезахоронить его по их усмотрению. Те никогда этого так и не сделали.

Сатанта и Большое Дерево были переданы в Джексборо, Техас, где им были предъявлены обвинения в убийстве. Сатанта был признан виновным и приговорён к повешению, но затем приговор был скорректирован до пожизненного заключения. 2 ноября 1872 года он вступил в тюрьму Техаса. Согласно рекомендации президента Гранта, губернатор Техаса Дэвис, 9 августа 1872 года, позволил выйти оттуда Сатанте по условно-досрочному освобождению благодаря его хорошему поведению. Позже он нарушил условия его выпуска, был вновь арестован генералом Шерманом, и 9 ноября 1873 года возвращён в тюрьму. После пяти лет стоической тюремной жизни, 11 октября 1878 года он совершил самоубийство, выпрыгнув из окна третьего этажа тюремной больницы.

ГЛАВА 46. ЧЛЕН СЕМЬИ КУАНЫ ПАРКЕРА.

В этой книге, местами, я упоминал Куану Паркера, хорошо известного вождя команчей, кто был моим другом, и всячески много раз доказывал это. Когда он стал уговаривать команчей отправиться в резервацию, я уже продолжительное время находился с теми, кто уклонялся от этого, и не собирался туда идти. Наконец, он убедил этих индейцев отправиться в форт Силл, остаться там и получить аллотменты, но я был упрям, и не захотел идти на пост. Как я уже здесь говорил, Куана отправил меня в свой лагерь,где я находился в воображаемом мною тайном убежище. В 1877 году я был принят в семью Куаны Паркера. Мне тогда было семнадцать лет, и в этом возрасте индейский молодой человек считается уже взрослым. Мистер Кларк, правительственный агент в то время, отпускал правительственные поставки семье Куаны Паркера, в том числе и на меня, как принятому им (Куаной) сыну. В семье Куаны я прожил три года, пока не был сопровождён солдатами в собственный дом. Я по-прежнему считаюсь членом семьи Паркеров, и признаюсь таковым жёнами Куаны и его детьми, которые удостоили меня полноценной любовью и добротой, как если бы я был их полнокровным братом.

ЭПИЛОГ.

Теперь я завершил свой рассказ читателям о своей жизни, насыщенной событиями. Было ещё много разных инцидентов и подробностей, которые здесь опущены. Если их полностью излагать, то потребуется книга гораздо большего размера, чем эта. Тем не менее, я вполне достаточно рассказал, чтобы дать читателям представление о нравах команчей и апачей. Я был одним из них, и свою историю сообщил правдиво. Может, есть люди, которые считают меня мошенником, или думают, что я никогда не был пленником, поэтому ниже я привожу письмо, написанное уполномоченным по индейским делам в Вашингтоне в 1901 году для индейского агента в резервацию кайова в Оклахоме, кто установил мою личность и добился моей регистрации в качестве члена племени команчей , как если бы я был таковым по крови. Это должно отвергнуть все подозрения в том, что я являюсь мошенником. У меня имеются и другие документы для подтверждения своей личности, кроме этого, у меня есть много индейских друзей, живущих в Грантфилде, Оклахома, которые считают меня кровным братом.

Далее само письмо: «Департамент Внутренних Дел, Вашингтон, 30 сентября 1901 года.

Подполковнику Рэндлетту, индейскому агенту США, для агентства Кайова, Оклахома.

Сэр: Рассмотрев вашу информацию, полученную 25-го числа прошлого месяца, а также в виду предшествующей корреспонденции, касающейся Германа Леманна в отношении его зачисления и признания полных племенных прав наряду с индейцами команчами вашего агентства, вам сообщено, и ваш офис расписался в получении письма, датированного 26-м числом текущего месяца, от действующего министра внутренних дел, постановившего, что вышеуказанный претендент не имеет прав на земельный надел в вышеуказанном племени, но он добавлен в списки как индеец делового совета, за которого проголосовали вожди и старейшины, и он зачислен в команчи, с полными правами, как член племени команчи. Департамент уполномочивает вас произвести зачисление вышеуказанного Германа Леманна или Монтичему, в члены племени команчей, и предоставить ему все денежные льготы, обусловленные соглашением от 21 октября 1892 года, как если бы он являлся членом племени по крови. Это единственно верное решение, которое индейцы даруют усыновлённому или зачисленному, после отторжения их земель согласно вышеуказанному соглашению.

Для более полного вашего информирования в связи с вышеуказанным, я прилагаю копию этого решения департамента, и в соответствии с ним вы и будете зачислять вышеуказанного Германа Леманна в члены племени команчей и консультировать всех лиц, заинтересованных вашими действиями в этом вопросе.

Мистер Ричардсон, как доверенное лицо в этом случае, должен в тот же день быть поставлен в известность о действиях департамента, а также должен быть снабжён копией вышеуказанного решения.

С большим уважением,- А.С. Тоннер, действующий уполномоченный».

Моя мать умерла в Кастелле, Техас, в 1912 году, дожив до глубокой старости. Мой брат Вилли, который был захвачен апачами одновременно со мной и сбежал от них через несколько дней, живёт возле Лойал-Вэлли, Техас, и владеет собственным ранчо, приносящим ему неплохой доход. Другой мой брат, Адольф Леманн, живёт в округе Менард , Техас, и пользуется хорошим общественным и материальным положением. Моя сестра Мина Кайзер живёт в Лойал-Вэлли, и, наконец, моя сестра Каролин живёт в Далласе. Моей дорогой старой матери и моим благородным братьям и сёстрам, я обязан за своё обновление, так как, если бы не они, я до сих пор оставался бы индейцем.

Памятный знак в месте, где были захвачены Герман и Вилли Леманны. На нем описана краткая история семьи Леманн, пленения братьев и их дальнейшая судьба. Вилли (8 лет) успешно бежал из плена через пять дней и вернулся домой. Герман (10 лет) прожил с апачами и команчами восемь лет. В 1878 году был возвращен в его родную семья. Однако всю свою оставшуюся жизнь он был тесно связан с команчской семьей Куаны Паркера, куда он был принят.

Герман Леманн и Куана Паркер.

Чиват (Чевато) - воин, захвативший в плен Леманна.

Могила Германа Леманна.