По данным Росстата, с психическими расстройствами живут 650 тысяч детей в возрасте до 14 лет и 182 тысячи подростков в возрасте 15-17 лет. Тысячи людей оказываются в психиатрических больницах и диспансерах. Но лечение таблетками часто оказывается единственной функцией таких учреждений, а в остальном качество медицинской помощи и добросовестность персонала вызывает серьезные вопросы.
Несколько бывших пациенток подростковых отделений психиатрической больницы Краснодара рассказали нам похожие истории о моральном и физическом насилии со стороны медперсонала и о том, как (не) лечат несовершеннолетних пациентов.
АЛИНА
Я попала в детское отделение психиатрической больницы в 15 лет с нервной анорексией. Я долго ничего не ела, родители начали бить тревогу и отвели к психиатру. Тот сказал, что нужно госпитализироваться. В больнице была гнетущая атмосфера, я очень долго привыкала к ужасному запаху и грубым медсестрам. Каждый раз, когда я что-то делала медленно или ела недостаточно, на меня начинали орать. В их глазах была такая злоба, что казалось, что они даже могут ударить.
Но я боялась не только этого. От других девочек я слышала, что лечащий врач к ним приставал, и думала, что со мной произойдет то же самое. Девочкам, естественно, никто не верил.
Лечение в основном состояло из таблеток и капельниц, один раз даже произошла передозировка.
С врачом мы могли поговорить минут 10, он спрашивал, как я себя чувствую, напо-минал, как важно есть и корректировал лечение. Дальше меня накачивали лекарствами. Потом я просто лежала и ни с кем не общалась, потому что чувствовала себя подавленно. А еще я считала, что мне не стоит ни с кем контактировать, потому что я огромная, притом что весила 43 кг. Я была абсолютно одна и ни с кем не обсуждала свои чувства о болезни, врачах и медсестрах. Сейчас понимаю, что это могло бы помочь.
Анорексию как психическое расстройство там точно не искореняют. Им абсолютно все равно на ментальное состояние, главное — откормить и выписать. Поначалу я просто отказывалась от еды и не понимала, что чем дольше я не ем, тем дольше меня там будут держать.
Потом все поняла и начала есть для вида, могла даже попросить добавки. После еды бежала к унитазу. А перед взвешиваниями пила больше воды. Под конец лечения сказала врачу, что чувствую себя намного лучше. И меня выписали.
Но все стало только хуже. Когда я приехала домой и увидела себя в зеркало, то была просто в ужасе. Стала ненавидеть себя еще больше. От анорексии я не избавилась до сих пор. Стараюсь это контролировать, но не особо выходит.
ЛОЛИТА
В 16 лет я «переборщила с селфхармом»,
и пришлось поехать в травмпункт. Там информацию обо мне передали в полицию и в диспансер, сочтя это попыткой самоубийства. Так я оказалась в кабинете психиаторки. Она уговорила мать положить меня на 10 дней для обследования и подбора препа-ратов. Суммарно (с последующими госпи-тализациями) на пребывание там я потра-тила 3,5 месяца своей молодости.
Первое, на что я обратила внимание, пока меня вели к палате - это на отсутствие ручек на дверях и окнах. Пока я лежала в наблюдательный палате, было сложно привыкнуть к полному отсутствию движения: с кровати можно было вставать только в туалет, душ и столовую.
Нельзя было ходить по палате и говорить с другими пациентками. Но каждую ночь мы засыпали под крики из мужского отделения, где больные дрались с санитарами.
К столовской еде я так и не привыкла. Сначала меня пытались заставить доедать угрозами ограничить свидания с навещающими (угрозы там использовали часто), а потом назначили контроль питания. На контроле вместе со мной была еще одна девочка. Помню, она сказала санитарке, что больше не может есть, потому что ее тошнит, и ей ответили, что даже если ее стошнит в тарелку, она все равно должна будет все съесть.
В больнице были негласные правила: не плакать, не показывать эмоций. Многие сотрудницы злоупотребляли своей властью над пациентами.
Например, если ты нагрубила санитарке или медсестре, в отчете про тебя она могла написать что-то плохое, и врач увеличивал дозу препаратов. Девочкам из неблагополучных семей угрожали, что заколют транквилизаторами.
На второй день моего пребывания я хотела сходить в душ. Он был рассчитан на троих и не закрывался, а мне было неловко. Сани-тарка схватила меня прямо за забинтованную руку и сказала, что разрешит мыться только под ее присмотром, так как я могу разорвать себе швы. В другой раз санитарки узнали, что я пошла в душ вместе с ро-весницей, поэтому распахнули дверь на весь коридор и встали там толпой, чтобы мы «не начали лесбияниться» - гомофобии там было через край. Зато однажды они грозились вызвать мужчин-санитаров из другого отделения, чтобы они «стали нас мацать».
Пребывание в психбольнице сформиро-вало у меня недоверие к государственным психиатрам. После выписки еще долго держалась привычка быстро есть или быстро принимать душ. Было сложно осознать, что ты в любой момент можешь открыть окно, чтобы проветрить комнату, выйти на улицу, послушать музыку.
Со временем плохие воспоминания стираются, и ты начинаешь воспринимать это как странный детский лагерь. Но в такой лагерь я больше не хочу.
КРИСТИНА
Я попала в психбольницу в 13 лет. Моей жалобой в диспансер были трудности в общении. То есть у меня даже не было суицидальных мыслей, и я точно не представляла угрозы ни себе, ни людям. Однако после пары фраз в кабинете врача меня попросили выйти в коридор и сразу вызвали скорую.
В сопровождении охранников меня привезли в отделение больницы. Один из них схватил меня за плечо и сказал, что я буйная и по мне видно, что я сейчас убегу. Хотя я была уставшая. Санитарки приговаривали: «Такая маленькая, а уже больная».
Персонал больницы делился на два типа: нейтральный, который всего лишь косо смотрел, и тот, кто относился резко негативно.
Хуже всего относились к детям, за которых никто не мог заступиться, - из неблагополучных семей или из других городов.
Было такое, что детдомовские дети хватали меня за ногу и просили спасти их, ведь «тетя бьет». Я лично этого не видела, но могли ли малыши врать?
Однажды девочка лет 10-ти не поладила с одной из санитарок. Тогда санитарка схватила ее и начала таскать за волосы. Девочка кричала в ответ «дура», «тварь», и санитарка со всей силы треснула ей по челюсти и вывихнула ее. Девочка стала плакать, просила отвести к врачу, на что санитарка ска-зала: «Поделом тебе, будешь знать». Всю ночь девочка пролежала с вывихнутой челюстью, и только в 11 утра ее отвели к стоматологу. Когда родители пациентки об этом узнали, врач уверяла, что санитарку уволят, но в итоге лишь сделали выговор.
Со мной в больнице лежала девочка, которую направили на «конверсионную терапию». Ее отец позвал своего друга, чтобы он ее изнасиловал и излечил тем самым от влечения к девушкам. После этого девочка пыталась покончить с собой.
Когда с ней пытались завести разговор об этом, она впадала в истерику. Но врачи да-вили: «Рассказывай, рассказывай!», «Да это было не насилие, друг твоего отца хотел сделать лучше, он максимум просто приобнял тебя».
Мне пытались поставить диагноз «шизофрения», но моя мать заплатила деньги, чтобы этого не делали. Однако из-за симптомов аутизма и СДВГ меня лечили жесткими таблетками, предназначенными именно для этого диагноза.
Еще у меня витилиго, есть темные пятна на коже. Однажды посреди обеда санитарка выдернула меня из столовой и сказала:
«Шлендра, чего ты ходишь с засосами? Я расскажу родителям и врачу». Другой раз в ванной санитарка стала больно тереть мою кожу и говорить: «Смывай свою грязь».
В итоге я выписалась из больницы только потому, что сильно заболела, лежала с температурой 42°С. Санитарка сказала: «Звони маме, пусть она тебя забирает». Ни от каких расстройств меня, конечно, не вылечили.