Мы встречались с Григорием Гориным всего несколько раз, так что в хорошие знакомые посмертно я набиваться не буду. Но есть впечатления от разговоров, от зафиксированных интервью, от случайных пересечений в «Ленкоме» - театре, где были поставлены его лучшие пьесы Марком Захаровым – режиссером, снявшим фильмы по его лучшим сценариям.
Что запомнилось более всего в обычном поведении Григория Горина? Наверное, чувство собственного достоинства. Человек невысокого роста с лицом, которое хорошо подходит для рисования шаржей, с постоянным шлейфом слова «юморист».
Нет, в слове «юморист» ничего плохого нет, кроме оттенка снисходительности. Здесь как со словом «шут». Не случайно о шутах он писал часто. Он называл голландским шутом Тиля, английским шутом – Свифта. В «Формуле любви» форменных шутов играют Фарада и Абдулов. «Шут Балакирев», чудеснейший поздний спектакль по пьесе Горина, в пояснениях не нуждается.
Был еще «Кин Четвертый», сыгранный не в «Ленкоме», а в театре имени Маяковского. Про актера и, в общем-то, тоже шута, трагического и великолепного. Его сыграл Александр Лазарев-старший, и это тоже было событие в театральной жизни. Помню, я спросила тогда, почему Горин «изменил» своему театру. И как-то по-честному прозвучал ответ:
- Мы с Захаровым так тесно работаем, что уже мешаем друг другу, мы подлаживаемся друг под друга.
Вот это тоже запомнилось из поведения Горина: уважение к собеседнику, когда не унижаешь его пустыми словами. Можно отказаться отвечать, можно сформулировать настоящее свое ощущение, а можно вести себя, как сегодняшние «звезды», заменяя слова, собирая пальчики в кривоватое сердечко, а искреннюю улыбку – «смайликами».
Григорий Горин вспоминал день похорон Высоцкого:
- Людей было много, а нас, людей с известными лицами, провели через другую дверь. И догнал меня мужик, схватил за руку и сказал: «Проведи! Меня от автопарка послали, чтоб я цветы положил». Я говорю - а что ты ко мне-то пристал? И он мне, удивленно: «А к кому же? Ведь я ж тебя узнал». И в этом был абсолютно бесспорный для меня аргумент. То, что он меня знает, дает ему право требовать, чтобы я ему как-то помог.
И он помогал. Хотя, по сути, признавал себя интровертом, говорил о любви к уединению. Не к одиночеству – к уединению. Но и свою публичность, как публичность всех людей театра признавал. («Драматург, пишущий пьесу для самого себя - явление довольно странное», - говорил он).
Он и писал не для себя. И не для заказчиков в театре. Не случайно «Тот самый Мюнхгаузен», «Формула любви», «Дом, который построил Свифт», «Убить дракона» до сих пор показывают по ТВ и, что немаловажно – смотрят. Люди цитируют фразы из фильмов. Пьесы идут на сцене.
Еще одно качество Григория Горина – редкая способность взглянуть на свое творчество со стороны холодным взглядом редактора. Убрать лишнее, даже если оно казалось необходимым в момент написания. «Я знаю, что когда высвечивают выразительные глаза Янковского, то молчать ему интересней, чем говорить монолог», - рассказывал Горин. – «Я это в "Свифте" понимал. И я говорю: "Да выкиньте этот монолог!" А что вставить? Вот я и придумываю реплику».
Умер Григорий Горин от инфаркта, ему было всего лишь 60 лет. Похоронили на Ваганьковском. «Они, вроде, ходят, говорят, нервничают, плачут, и мне занятно, потому что я это придумал», - как-то по-детски говорил он про своих персонажей. И «они» - да, ходят, говорят, нервничают и плачут. И будут делать это еще долго – на подмостках, на экранах, в книгах.
Автор: Валентина ЛЬВОВА