Утро пятого дня ворвалось в их жизнь с непривычной ясностью — небо, наконец, очистилось от туч, и солнце, робкое, но настойчивое, пробивалось сквозь занавески, рисуя на полу золотые полосы. Мира проснулась раньше всех, как будто её внутренние часы решили, что хватит прятаться в полумраке. Она лежала, глядя на эти полосы света, и чувствовала, как что-то в ней шевельнулось — неуверенное, почти забытое ощущение, похожее на надежду. Но она тут же подавила его. Надежда была опасной штукой, как огонь, который может согреть, а может и сжечь всё дотла.
На кухне было тихо, только тиканье часов напоминало о времени, которое неумолимо двигалось вперёд. Мира сварила кофе, достала муку и яйца — она решила снова сделать блины, хотя сама не понимала, зачем. Может, это был её способ протянуть руку, не признавая этого вслух. Ксюша появилась в дверях, когда первый блин уже шипел на сковороде. Её волосы были растрёпаны, Заяц висел в одной руке, а другая теребила край футболки. Она посмотрела на Миру и тихо сказала:
— Доброе утро.
Мира замерла, сковорода чуть дрогнула в её руке. Это было первое "доброе утро" от Ксюши, и оно прозвучало так естественно, что она не знала, как реагировать.
— Доброе, — ответила она, стараясь скрыть удивление. — Блины будешь?
Ксюша кивнула и села за стол, положив Зайца рядом. Мира молча продолжила готовить, но её мысли закрутились быстрее. Этот ребёнок, с его огромными глазами и тихим голосом, начинал разрушать её стены — не ломая их с треском, а словно растворяя, капля за каплей, как вода точит камень. Она не была готова к этому. Не хотела. Но сопротивляться становилось всё труднее.
Борис вышел позже, когда кухня уже пахла блинами и кофе. Он улыбнулся, увидев их вдвоём, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на облегчение. Мира поймала этот взгляд и отвернулась. Ей не нравилось, что он видит в этом прогресс, как будто она была проектом, который нужно довести до конца.
— Солнце сегодня, — сказал он, наливая себе кофе. — Может, погуляем? В парк или просто по улице. Ксюше полезно побегать.
Ксюша подняла голову, её глаза заблестели. Она не сказала "да", но её лицо сказало это за неё. Мира сжала губы. Ещё одна прогулка. Ещё один шаг в эту "семейную" жизнь, от которой она так долго бежала. Но глядя на Ксюшу, на её тихое ожидание, она не нашла в себе сил отказаться.
— Ладно, — буркнула она. — Но недолго.
Сборы прошли быстро. Ксюша натянула куртку, Борис взял лёгкую кофту, а Мира осталась в своём старом плаще — он стал для неё чем-то вроде брони, защищающей от мира. На улице воздух был свежим, с лёгким привкусом осени. Листья шуршали под ногами, солнце грело, но не обжигало. Они шли по аллее, где деревья ещё держали остатки жёлтой листвы, и Мира заметила, как Ксюша начала подпрыгивать, собирая листья в маленькие кучки. Её движения были такими лёгкими, такими детскими, что Мира невольно остановилась, наблюдая.
— Смотри, какой большой! — Ксюша подняла огромный кленовый лист, красный, с золотыми прожилками, и протянула его Мире.
Мира взяла лист, не зная, что с ним делать. Её пальцы прошлись по его шершавой поверхности, и она вдруг вспомнила, как в детстве собирала листья с соседской девочкой — той, что жила через дорогу. Они делали из них букеты, пока мать не крикнула ей возвращаться домой. Это воспоминание было таким ярким, таким неожиданным, что она чуть не выронила лист.
— Красивый, — сказала она, возвращая его Ксюше. Девочка улыбнулась и побежала за следующим.
Борис подошёл ближе, глядя на неё с какой-то странной нежностью.
— Она к тебе привыкает, — сказал он тихо.
Мира напряглась. Ей не хотелось это слышать. Не хотелось думать, что Ксюша "привыкает", потому что это значило, что и она сама привыкает. А привыкание — это привязанность, а привязанность — это боль, когда всё рушится. Она покачала головой.
— Она просто ребёнок. Ей всё равно, кто рядом, лишь бы не кричали.
Борис вздохнул, но не стал спорить. Он отошёл к Ксюше, помогая ей собрать ещё листья, а Мира осталась стоять, глядя на них. Её сердце билось неровно, как будто пыталось вырваться из груди. Она не понимала, почему этот простой момент — девочка, листья, солнце — так сильно её трогает. Но он трогал. И это пугало.
Дома Ксюша разложила свои листья на столе, сортируя их по цвету. Борис включил ей музыку — что-то лёгкое, детское, с пианино и колокольчиками. Мира сидела на диване, делая вид, что читает книгу, но её глаза то и дело возвращались к девочке. Ксюша напевала мелодию, едва слышно, и её голос вплетался в звуки музыки, как тонкая нитка в ткань. Мира закрыла книгу. Ей вдруг захотелось что-то сделать — не для Бориса, не для себя, а для этой девочки, которая, сама того не зная, заставляла её вспоминать то, что она давно похоронила.
— Хочешь, сделаем из них что-нибудь? — спросила она, сама удивляясь своим словам.
Ксюша повернулась, её глаза расширились.
— Как что?
— Не знаю… Букет. Или картинку. У меня где-то есть клей и бумага.
Ксюша кивнула, и Мира пошла искать материалы. Она вернулась с листом картона, старым клеем и ножницами, чувствуя себя немного глупо. Они сели за стол, и Мира начала помогать Ксюше приклеивать листья, создавая что-то похожее на осеннее дерево. Девочка работала молча, но сосредоточенно, иногда спрашивая, куда лучше положить тот или иной лист. Мира отвечала коротко, но мягко, и впервые за эти дни не чувствовала, что её заставляют.
Борис смотрел на них из кухни, но не вмешивался. Его молчание было красноречивее слов — он знал, что этот момент хрупкий, как стекло, и любое неосторожное движение может его разбить. Когда они закончили, Ксюша подняла картон, показывая своё "дерево". Оно было кривым, с неровными краями, но в нём было что-то живое.
— Это для Зайца, — сказала она. — Чтобы ему было не скучно.
Мира кивнула, не находя слов. Её горло сжалось, но она заставила себя улыбнуться — слабо, почти незаметно. Ксюша унесла картинку в гостевую комнату, а Мира осталась сидеть, глядя на свои руки, испачканные клеем. Её сердце стучало громче, чем она хотела бы признать.
Вечер прошёл тихо. Они поужинали — Мира сделала суп, простой, но тёплый, и Ксюша съела две тарелки, что-то бормоча про то, что у мамы такого не было. Борис уложил её спать, а Мира вышла на балкон. Ночь была ясной, звёзды мерцали, как осколки стекла на чёрном бархате. Она вдохнула холодный воздух и подумала о том, что осталось два дня. Два дня, чтобы понять, сможет ли она жить с этим — с Ксюшей, с Борисом, с собой.
Когда Борис присоединился к ней, она не прогнала его. Он встал рядом, глядя на город.
— Ты молодец, — сказал он тихо. — Сегодня… это было важно.
— Не делай из этого подвиг, — ответила она, но без злости. — Я просто… не знаю. Пытаюсь.
— Этого достаточно, — сказал он, и его голос был таким искренним, что она почти поверила.
Они стояли молча, плечом к плечу, и впервые за эти дни Мира не чувствовала, что он её враг. Не союзник, но и не враг. Что-то посередине. А где-то в комнате спала Ксюша, сжимая своего Зайца и своё "дерево", и Мира вдруг поняла, что не хочет её сломать. Не как того щенка, не как себя в детстве. Это было не обещание, не решение, а просто мысль, которая тихо легла ей на душу.
Шестой день ждал их впереди, и она знала, что он будет ещё сложнее. Но теперь в этой сложности было что-то, ради чего стоило просыпаться. И Мира, глядя на звёзды, подумала, что, возможно, она ещё не проиграла эту войну. Пока нет.