Я побывала в колониях строгого и общего режимов, в колониях-поселениях, тубзонах, СИЗО, тюрьмах для женщин, мужчин и несовершеннолетних. Нет, судьба не испытывала меня на прочность – это моя работа, я журналист. Мне доводилось погружаться в закулисье закрытых учреждений, фиксируя их неприглядную реальность в документальных съемках.
И знаете что? Это были самые изматывающие съемки в моей жизни, и дело вовсе не в общении с убийцами, насильниками, ворами и мошенниками. Главным камнем преткновения становилось отношение начальников исправительных колоний. Каждый приезд репортеров они превращали в балаган, а мы чувствовали себя не то туристами в Северной Корее, не то экспонатами в кунсткамере. Но обо всем по порядку.
Еще несколько лет назад нам удавалось создавать довольно правдивые сюжеты о жизни за колючей проволокой. Мы беседовали с заключенными, и они делились своими историями: как оказались за решеткой, с какими трудностями и страхами столкнулись, как строятся отношения между сокамерниками. Конечно, они могли приукрашивать действительность, но в целом картина их существования была понятна.
Особенное отвращение вызывали женские зоны. Контингент – преимущественно цыганки, сбывавшие наркотики. У каждой пятой – дети, эти крохи до трех лет живут в тюремных яслях.
Женские колонии часто пытаются облагородить: стены расписаны мультяшными персонажами, территория усеяна лебедями из покрышек, повсюду цветы. Но весь этот ЖКХ-арт лишь подчеркивает убогость и нагоняет тоску. Воистину, после увиденного попасть за решетку кажется в сто раз страшнее.
Женщины, мужчины, малолетки, старики в тюремных робах – все, как один, рыдали перед камерой, раскаивались, просили прощения у родственников своих жертв, вспоминали любимых и жаловались на ужасы неволи. И это было естественно, сюжет достигал катарсиса, а зрители в своих уютных гнездышках осознавали, что заключение – это не просто изоляция, но и наказание. Вменяемому человеку после такого зрелища в тюрьму никогда не захочется.
Но однажды я приехала в колонию строгого режима, ожидая увидеть привычные унылые пейзажи, плакаты в духе "Совесть есть закон законов" и услышать истории о преступлениях и расплате. Но оправдался лишь плакат. От привычного сценария не осталось и следа.
Веселый замполит, едва завидев нас, принялся расхваливать колонию, уверяя, что ЗЕКам здесь живется припеваючи. Показал тренажерный зал, баню, бассейн, концертный зал, комнаты отдыха, шикарную библиотеку и многое другое. Заключенные – сплошь откормленные и довольные жизнью ребята.
В довершение всего колония расположена за чертой города, на свежем воздухе. Да мне самой захотелось отдохнуть на таком курорте!
Что тут снимать? Как этим людей пугать?
Я надеялась, что ситуацию спасет душераздирающая исповедь, и попросила организовать встречу с кем-нибудь из заключенных.
Мне привели молодого парня с разбитой губой. "Вот оно! " – подумала я. Наверное, получил от сокамерников, сейчас расскажет душещипательную историю.
Но перед интервью веселый замполит отвел меня в сторонку и предупредил:
– Спрашивать о том, за что он сидит, нельзя. Лицо снимать только с его письменного разрешения. Говорить можно лишь об условиях содержания и рационе. Пусть расскажет, что его здесь никто не обижает, с сокамерниками он дружит, по семье скучает, но спасают свидания.
Я живо представила себе всю нелепость будущего сюжета, но унывать не стала. Решила во время интервью все-таки вытянуть из заключенного хоть какие-нибудь подробности. Не тут-то было!
Заключенного "натаскали" так, что он говорил словно сам замполит, канцелярскими фразами. Про разбитую губу доложил:
"Это просто простуда выскочила, и я ее расковырял. Ничего страшного, здесь вылечат. Я ни с кем не ругаюсь, не дерусь, да тут такого и не позволят. Конфликтов никаких нет, но если бы были, то их решил бы психолог".
Ну и чушь!
Интервью с работниками зоны оказались такими же провальными. Вертухаи улыбались, словно добрые мороженщики, а начальник колонии рассказывал о ней, как о детском саде. В конце нас еще и накормили сладеньким. Это, кстати, было единственным светлым моментом за всю съемку.
Пришлось привезти в редакцию эту ненатуральную трагикомедию и лепить из нее что-то невнятное. Эта поездка стала началом конца. С тех пор региональным журналистам в жанре пенитенциарной документалистики ловить стало нечего – нам перекрыли кислород.
Внезапно структура ГУФСИН захотела хорошей репутации. Начались какие-то нелепые внутренние конкурсы на лучшую колонию, к заключенным стали привозить звезд, проводящих воспитательные беседы, за решетку завезли хорошее оборудование и развлечения. Нас же просили освещать всякие позитивные события в различных зонах.
Организаторы всей этой чепухи признавались, что сами не в восторге от созданных для заключенных тепличных условий. Дескать, они сейчас слишком защищены законом и чуть что строчат жалобы, которые обязаны рассматривать.
Именно поэтому высшее руководство и решило так отчаянно пиарить места заключения.