15 ноября 1917 года в газете «Известия» было объявлено о назначении Казимира Малевича «временным комиссаром для охраны ценностей Кремля». На такую ответственную должность в условии революционных потрясений был назначен футурист – художник, призывавший забыть историю, оставить прошлое позади, «сжигая за собою свой путь», потому что «все, что сделано нами, сделано для крематория». Противники футуристов и Малевича стали переживать за сохранность кремлевских экспонатов.
Миссия Малевича заключалась прежде всего в том, чтобы сохранить культурную ценность, которую представлял собой сам архитектурный ансамбль Кремля с его соборами и несметными уникальными произведениями искусства, которые собирали там на протяжении многих веков. Кроме того, в стенах крепости были и другие сокровища. В 1914 году из Зимнего дворца были эвакуированы сундуки с ценностями царской семьи. В апреле 1917 года в режиме секретности в Кремль из Эрмитажа последовал поток с шедеврами музейного собрания: археологические находки, скульптуры, монеты, графика, картины великих мастеров, таких как Рембрандт, Тициан, Рафаэль, – в общей сложности 755 ящиков с наиболее желанными во всем в мире музейными коллекциями. Они были помещены на временное хранение в Кремле, равно как и значительная часть коллекции произведений русского искусства из Музея Императора Александра III (сейчас – Государственный Русский музей). Если кто-то когда-то и мог одним махом уничтожить сущность истории русской культуры, так это был Казимир Малевич.
Эти предположения были не лишены оснований. Ведь Малевич был известен как футурист, художник, призывающий забыть историю. Он же заявлял, что «Микеланджело, изваяв Давида, сделал насилие над мрамором, изуродовал кусок прекрасного камня». Именно он восклицал: «Бросьте любовь, бросьте эстетизм, бросьте чемоданы мудрости, ибо в новой культуре ваша мудрость смешна и ничтожна». Как иронично заметил специалист по истории русского авангарда Шенг Схейен: «Доверили волку пасти овец».
Революционные события в Москве проходили более кроваво, чем в Петрограде. Кремль, как последний оплот действующей власти, сильно пострадал в ходе этого противостояния, вскоре после которого большевики назначили Малевича комиссаром Кремля. Однако его деятельность в Кремле началась гораздо раньше.
В 1916 году Малевич отправлен на фронт, а с середины 1917 года он служил в 56-м запасном пехотном полку, охранявшем Кремль. С того момента он практически постоянно находился в Кремле. Большинство солдат и офицеров его полка были на стороне большевиков, в результате чего Малевич приобщился к деятельности Московского Совета солдатских депутатов, став членом его художественной секции, где занимался культурно-просветительской работой (организовывал лекции, спектакли, экскурсии в музеи) среди солдат с целью укрепления их революционной эмансипации. То была нелегкая задача, поскольку в основной своей массе солдаты были неграмотны и, скорее всего, никогда прежде не видели ни одной картины или другого нерелигиозного произведения искусства.
В августе Малевич был избран председателем Художественной секции культурно-просветительского отдела Совета солдатских депутатов, располагавшейся в Кремле, в Кавалерийском корпусе.
На первых порах он занимался изданием и распространением листовок с призывом ко всем московским художникам, артистам и писателям присоединиться к революционной борьбе и сообща бороться за новое искусство. Одновременно он принялся за разработку планов по радикальному реформированию художественного образования в России.
Малевич открыто никогда не называл себя большевиком. Однако в его поддержке революции и крайне левых взглядах сомневаться не приходится. Свержение царского режима во время Февральской революции было воспринято им с неимоверным энтузиазмом. «Свержение Революцией державного трона Монархического порабощения творческой воли народа… И я радовался, что сознание наше осветилось светом нового дня». Малевич сразу связал судьбу авангарда, судьбу своего искусства с судьбой революции: «В эти великие дни Искусство новаторов должно поднять еще больше знамя своего движения. Ибо жизнь нашу осветила идея Социализма, а в Искусстве остаются те же министры академизма…».
Он воспринимал искусство и общество как сообщающиеся сосуды или, еще точнее, видел в искусстве предвестника общественного движения: «Художник высказывает тайну, сокрытую от него в слове. Предчувствие, перемены в строе, а, может быть, и в самих гибельных событиях, даже личной жизни, разгадываются в его красочных формах… Поэтому читать картины необходимо, нужно; их нужно широко раскрывать, так как они являются ключами новых дверей, и, чтобы, раскрывши двери, наше сознание не наткнулось на неожиданность, нужно прочесть картины». В том же духе спустя полтора года он писал: «Кубизм и футуризм были движения революционные в искусстве, предупредившие и революцию в экономической, политической жизни 1917 года».
Так почему же на должность назначили именно Малевича?
Скорее всего, это было вынужденным решением, поскольку в тех хаотических обстоятельствах не нашлось другого революционера со знанием истории искусства и культуры. Назначение Малевича в среде деятелей искусства являло собой также провокационную акцию, футуристический трюк. Так это расценили и многие деятели культурного истеблишмента, открыто заявлявшие о футуристическом перевороте в Кремле.
Из дневников Александра Бенуа – художника, главного идеолога общества «Мир искусства»:
«Аргунтинский (коллекционер, один из организаторов «Русских сезонов» в Париже) вечером у нас рассказывал, будто в Москве футуристы прогнали Охранную комиссию, обругали ее членов, взяли в свои руки охрану Кремля и теперь обещают чудеса в решете в смысле нового искусства… Может быть, тут что-то перепутали; но, с другой стороны, теперь все возможно, вплоть до какого-нибудь аутодафе всех Рембрандтов или всех религиозных картин…»
«Вечером телефон от Добужинского (живописец, член объединения «Мир искусства»), вернувшегося из Москвы в 7 ч… К сожалению, о хозяйничанье футуристов в Кремле он ничего сообщить не может. Он только мельком слышал, что, действительно, Маневич (имеется в виду Малевич) и Малиновский (гражданский комиссар Кремля) «спровадили ту компанию», в которой был и Грабарь, и теперь хозяйничают вместо них совсем безапелляционно!»
Как долго Малевич занимал пост – неясно. В одном источнике утверждается, что его функция уже через три дня стала излишней ввиду создания комиссии с более высоким. В другом документе через месяц после назначения Малевич все еще упоминается как комиссар Кремля. Кроме того, имеется достаточно свидетельств тому, что Малевич как минимум до конца февраля 1918 года оставался в Кремле, однако, по всей вероятности, уже не в должности комиссара.
Как бы то ни было, в 1917 году Малевич принимал активное и непосредственное участие в революционной борьбе на стороне большевиков, хотя не был членом партии и никогда не называл себя большевиком
Сам Малевич относился к своему назначению восторженно, видя в этом особый революционный, мировой смысл. За три дня до объявления высокого назначения Малевич писал: «Я решил объявить себя председателем пространства. Это облегчает меня, вырывает и я дышу свободнее. Как хорошо. Это наилучший выход. Да, лучший. И я вступлю в союз с чуждыми мне председателями земель. Это странно, но чувствую спасение, чувствую одиночество, хотя чуждые темные председатели Шара будут окружать меня».
Несмотря на опасения многих деятелей искусства, наделенный властью Малевич даже пальцем не притронулся к старому искусству. Его слова об уничтожении старого искусства носили не прямой, фактический характер. Он считал, что время старых форм прошло и они исчезнут сами собой. Малевич намеревался активно участвовать в построении нового общества, в котором, по его замыслу, искусство было призвано играть решающую роль. В последующие годы он был причастен к революции не только как художник, но и как управленец. Малевич занимал должность директора Ленинградского государственного института художественной культуры в 1924-1926-х гг., а в 1929 г. был назначен Луначарским «народным комиссаром ИЗО НАРКОМПРОСа».
Текст: Иван Булыга, автор канала «ИЛИ | искусство люди история»