Вчера мне посчастливилось побывать в литературном салоне. На открытие выставки посвещенной Булгакову.
Вы знаете, что я трепетно люблю Булгакова.
Тем летом благодаря ярмарке в Высоком, в усадьбе Шереметевых я видела дом из рассказа Булгакова, тот самый пруд откуда в рассказе "Роковые яйца вылазили змеи.
Потом мы с рукодельницами ходили к памятнику Булгакову в Вязьме. И были возле артобьекта созданного Вяземскими художницами посвещенное Булгакову.
А в нашем рукодельном чате разыгрались настоящие баталии о том, где Булгаков лечил вязьмичей. Но сошлись на том, что главное, что он несколько месяцев жил и работал в Вязьме.
И конечно же мы не смогли пропустить такого события.
Кстати, "Мастера и Маргариту" обязательно надо начинать читать в конце марта. В моем случае посмотреть хорошую экранизацию.
Начало было интригующим, как будто Булгаков только зашел в свою квартиру, в Сычевском уезде, раздевается и рассказывает о себе.
В след за ним впархивает его жена Татьяна Лаппа, оба молоды и красивы.
Но очень трудно им было привыкнуть к жизни в глуши, после Киева, после Саратова...
А на заднем фоне картины, которые написала новодугинская художница Татьяна Ивановна Махонькова.
А потом нам рассказала Евгения Симина о работе, которую она проводит чтобы увековечить память о Булгакове в Сычевке.
В этом доме Булгакову подписали направление на работу в Сычевку.
В этом здание, Булгаков сдавал отчеты. Переодически наведывался сюда. Из этого здания его направили работать в Нико
льское. "Записки юного врача", это больше автобиографичный роман. И многие названия в нем изменены, например Сычевка на Грачевка.
В данное время это здание пустует, и разрушается. К сожалению его вывели из реестра культурного наследия, но энтузиасты пытаются все вернуть.
Нам показывали даже место, где находилась эта больница в Никольском
К сожалению больница давно разрушилась. А деревни той уже не существует. Последнюю жительницу вывезли в 1984 году.
Период, проведенный им в Сычевском уезде, стал важным для его творческой карьеры и сыграл важную роль в формировании его взглядов и тем, которые прозвучат в дальнейшем в его произведениях.
Врачебный путь Михала Булгакова на Смоленщине начинается с приезда в Губернскую земскую управу в конце сентября 1916 года, откуда врач командировался в Сычевский уезд на тех же условиях, на которых Губернской управой командировался в уезды приглашенный ею временный эпидемический персонал, причем в доплату к содержанию, получаемому врачом Булгаковым от военного ведомства. Губернской управой признано необходимым уплачивать этому врачу 185 рублей в месяц при разъездах на счет земств. Из этой суммы Губернская земская управа просит уездную уплачивать врачу Булгакову ту сумму, которая назначена в уезд врачам, приглашенным уездным земством, т.е. 125 рублей.
Был конец сентября, шли затяжные дожди. Пребывание молодого доктора и его верной спутницы на Смоленщине было окрашено в нерадужные цвета: шла тяжелая война, специалистов в провинции не хватало… Пожилой управляющий в Сычевке посмотрел на них поверх очков и глубоко вздохнул:
— Извините, господа, идет война, выбора нет. Будете работать в селе Никольском. Там отнюдь не самая худшая больница в наших краях. Желаю успехов.
«Службу врача Булгакова в Сычевском уезде Губернская управа будет считать с 27 сентября и просит уездную управу тотчас сообщить ей, куда назначен для работы врач Булгаков.
Врачу Булгакову в счет жалованья Губернской управой выдано 50 рублей» — по информации архивного документа Санитарного отделения Смоленской уездной управы за номером 1263 от 24 сентября 1916 года.
Итак, в промозглый, холодный осенний день Михаил Булгаков вместе со своей женой Татьяной Лаппа приезжает в Сычевку в Земскую управу и получает назначение в Никольскую больницу, что в 40 верстах от земства.
«Если человек не ездил на лошадях по глухим проселочным дорогам, то рассказывать мне ему об этом нечего: все равно он не поймет. А тому, кто ездил, и напоминать не хочу. Скажу коротко: сорок верст, отделяющих уездный город Грачевку от Мурьевской больницы, ехали мы с возницей моим ровно сутки».
«…Я содрогнулся, оглянулся тоскливо на белый облупленный двухэтажный корпус, на небеленые бревенчатые стены фельдшерского домика, на свою будущую резиденцию — двухэтажный, очень чистенький дом с гробовыми загадочными окнами, протяжно вздохнул» (Записки юного врача рассказ «Полотенце с петухом"
В Никольском Булгаков, с одной стороны, получает свободу творчества, но с другой он окружен невежеством, отсутствием поддержки, хамством и прочими прелестями «медвежьего угла». Хотя, на наличие медицинского инструмента, лекарств и профессиональной библиотеки жаловаться было грех — все это в изобилии оставил предшественник, обрусевший чех Леопольд Смрчек. Этот врач «оттрубил» в Никольском 12 лет — с 1902 по 1914 год, был уважаем в народе и среди коллег.
На момент приезда Булгакова стационар без проблем мог принять 34 пациента: 24 койки стояло в общем отделении, 8 — в инфекционном и 2 — в родильном. Однако и Сычевский уезд в ту пору охватывал территорию на два современных района. Конкретно на Никольский медцентр приходилось 295 селений, в которых проживало около 37 тысяч жителей. Число значительно увеличилось за счет беженцев. Пусть зарплата у врача была вполне достойной «Михаил Афанасьевич Булгаков, жалованья в год 1500 рублей, в месяц 125 рублей», но и нагрузка была колоссальнейшая.
Врач описал эту круговерть в рассказе «Вьюга» так: «…возвращаясь из больницы в девять часов вечера, я не хотел ни есть, ни пить, ни спать… И в течение двух недель по санному пути меня ночью увозили раз пять». Жена Татьяна вторит:
«…Распорядок дня сложился таким образом, что у него был перерыв только на обед, а прием часто затягивался до ночи: свободного времени тогда у Михаила просто не было. Помню, он как-то сказал: «Как хочется мне всем помочь. Спасти и эту, и того. Всех спасти!»
Литературовед М. Чудакова, основываясь на воспоминаниях очевидцев, так описывала это место: «Размещалась больница в бывшем помещичьем доме, проданном его последним владельцем земству. Белый двухэтажный дом смотрел фасадом на озеро: оно образовалось, когда протекавшую близ больницы речку перегородили плотиной. Больницу окружал лиственный парк: несколько уцелевших огромных лиственниц местные жители и сегодня называют «немецкими елками». На том берегу речки, дугой огибавшей территорию больницы, находился заповедник. С трех сторон больницу окружал лес, а с четвертой лес быстро кончался, и за лугом в версте видна была деревня Никольское. С другой стороны, за заповедником, в полутора верстах — имение Муравишники и деревня Муравишниково. Заповедник, мутная речушка, гнилой мостик над ней, — таков фон действия рассказа «Пропавший глаз».
А так выглядел их усадебный дом.
У владельца имения Василия Осиповича Герасимова, которого не раз посещал Булгаков, нередко гостил его родственник Николай Иванович Кареев, а летом в имении бывали с семьями известные художники Г.С. Верейский и В. А. Фаворский…
Возможно, сохранились их рисунки этих красивых мест. Один из сыновей владельца имения, уже знакомый Михаил Васильевич Герасимов, был в то время председателем Сычевской земской управы, второй сын — Владимир Васильевич — был врачом. Оба они, как и другие представители уездной интеллигенции, составляли круг знакомств Булгакова.
«Напротив больницы, — продолжает вспоминать Татьяна Николаевна — стоял полуразвалившийся помещичий дом...». Это был дом семьи Герасимовых, и как указывает М. Чудакова, он сгорел за несколько дней до февральской революции со всем содержимым по неосторожности сторожа, причем воспоминание о пожаре, очевидцем которого явно был Булгаков, по всей вероятности нашло впоследствии отражение в рассказе «Ханский огонь».
Здесь отметим еще один возможный источник пожарного огня. В сравнительно недалеком от Никольского селе Дугино (не булгаковское ли это Дульцево?) было старинное имение графов Паниных — князей Мещерских, где был дом-дворец, сгоревший при таинственных обстоятельствах в начале 1918 года. Это вполне могло быть известно бывшему тогда уже в Вязьме Булгакову.
18 сентября 1917 года Булгаков проводит последний приём в Никольском. Этот грандиозный период трудовой биографии Булгаков описал в произведении «Наброски земского врача», которые впоследствии после публикации в журнале «Медицинский работник» в 1925 году стали известны как «Записки юного врача». Время лечит и от той тяжёлой затхлой атмосферы грязной глубинки — то, что прежде доводило до депрессии, перед читателем предстало в позитивном ракурсе. В рассказах о Мурьево, прообразом которого стало Никольское, врач предстаёт неким рыцарем-просветителем для безликой, искалеченной снаружи и в душе, паствой. Получалось, что миссия невыполнима, но свята! В рассказах были описаны реальные операции, сделанные Булгаковым: «Крещение поворотом» — поворот на ножку, «Полотенце с петухом» — ампутация бедра, «Пропавший глаз» — удаление осколков ребер.
Рассказ «Стальное горло» из этого цикла — об операции, которая привела врача к зависимости от морфия. Началось с того, что Булгаков сделал трахеотомию девочке, больной дифтерией, и отсасывал заразные плёнки. Как вдруг обнаружил, что неловким движением заразился сам. Вопреки предостережениям жены, которая знала цену такой прививки, он ввёл антидот. Лицо его распухло, тело покрылось зудящей сыпью, ноги сдавило нестерпимой болью. И ему ввели морфий. Погодя он начинает принимать его при каждом недомогании. После и без оного.
Эпоха морфия настала чуть позже Февральской революции. Тогда супружеской чете дали отпуск, который они провели в Саратове. Попутно Михаил Афанасьевич заглянул в Киев — забрать, наконец-то, свой заслуженный диплом. По возвращении особых перемен поначалу не чувствовали, как вдруг повалили дезертиры, волоча за собой шлейф сифилиса и прочих венерических болезней. Сестра Булгакова Надежда вспоминает:
«…При общей некультурности быта это принимало катастрофические размеры. Кончая университет, М. А. выбрал специальностью детские болезни (характерно для него), но волей-неволей пришлось обратить внимание на венерологию. М. А. хлопотал об открытии венерологических пунктов, о принятии профилактических мер…»
Меж тем наркомания крепко вцепилась в Булгакова, он потреблял заразу уже два раза в сутки. Помалу это начало проявляться в его поступках — он угрожал жене оружием, как-то кинул в нее керосиновую лампу. Не дожидаясь, когда его уличат в употреблении морфия и доложат об этом начальству, Михаил Афанасьевич подал прошение о переводе из Никольского. Повезло — хороший врач был востребован в Вязьме. Стационар здесь был побольше, однако врачей было трое, а потому нагрузка снизилась, и по деревням молодого специалиста уже не посылали. Как сказал Бомгард — герой из рассказа Булгакова «Морфий»:
«Тяжкое бремя соскользнуло с моей души. Я больше не нес на себе роковой ответственности за все, что бы ни случилось на свете…»
Когда пересчитали трудовые подвиги Михаила Афанасьевича с 29 сентября 1916 года по 18 сентября 1917 года, то выявили, что только стационар прошло 211 человек. На амбулаторных больных приходилось 15 361 посещение, что примерно полста человек в день, если не считать редкие выходные, праздники и деловые поездки. «Энергичный и неутомимый работник на земском поприще» без консилиумов проводил сложные операции, среди которых: «ампутация бедра, отнятие пальцев на ногах… один раз производилось под хлороформенным наркозом удаление осколков раздробленных ребер после огнестрельного ранения».
Судьба самой Никольской больницы более трагична. Долгие годы после того, как здесь работал Михаил Булгаков, она исправно служила жителям окрестных деревень. Но вот наступил 1941 год. Главный врач больницы Константин Иванович Миначенков ушел на фронт. Его сестра Евгения Ивановна организовала здесь госпиталь для раненых советских бойцов. Когда пришли фашисты, наших солдат переправили в другое место, где их нельзя было обнаружить. Евгению Ивановну фашисты расстреляли, а больницу и деревню Муравишники сожгли. Об этом помнит и жительница близлежащего Извекова Александра Ивановна Оболенская, бывшая до войны с родителями в прибольничном городке, и другие.
На месте Никольской больницы сейчас большая поляна в глухом лесу, но сохранились остатки фруктового сада, царят над окрестностями четыре могучие лиственницы («немецкие елки»), совсем заросло и превратилось в пруд бывшее небольшое озерцо над плотиной. А на окраине этой Никольской поляны — травянистый, поросший кустарником холм, скрывающий остатки кирпичного фундамента основного больничного корпуса. Сам же кирпич, оставшийся от разрушенного взрывом здания, был употреблен для постройки домов окрестными жителями. И вокруг только глухой лес, овраги, заболоченные мокрые низины, кочки, кустарник… Вот и все.
Есть одна мечта у Евгении Валерьевны, создать в Сычевке молодежный клуб имени Булгакова, создать туристический маршрут Смоленск -Сычевка-Никольское-Вязьма по следам Булгакова и его пребывания здесь на Смоленщине.
И однажды она в очередной раз побывав "в нехорошей квартире" загадала это желание, и с закрытыми глазами, ткнув в таблички получила такой ответ от классика:
В том 2024 году по Булгаковским местам в Сычевке прошел плэнер объединивший смоленских художников.
И 21 марта в литературном салоне состоялось открытие выставки: "Сычевка Булгакова: природа и память".
Евгения Валерьевна порекомендовала посмотреть фильм
Но честно досмотрела только до середины. Ну не понимают они наш менталитет... Да и намешали в кучу походу всё, что написал Булгаков.
Может быть все же досмотрю, но не факт. Я лучше потрачу свое время на "Мастера и Маргариту", "Собачье сердце".
Кстати, в конце месяца будет премьера в Смоленске
Булгаков очень любил романсы, и нас побаловали исполнением романсов. Видео я выкладывала ранее.