Данное произведение является фанатской историей о бойце гвардии и сестре битв из вселенной Warhammer 40,000 и не несет каноничного повествования. История выполнена одним автором при помощи редакции нейросети DeepSeek и дополнена сгенерированными обложкой и иллюстрациями при помощи Leonardo.ai.
Автор истории: Г.о.р
Глава 1.
Не знаю, с чего начать. Я хотел бы поделиться с бумагой тем, чем не смогу поделиться ни с кем другим. Начну, пожалуй, с себя. Я — имперский гвардеец сил Астромилитарум 356-го полка, и моё имя — Гирон.
Месяц назад я потерял человека, который стал мне дорог всего за неделю. И это не просто человек, даже не такой же гвардеец, как я. Это была Адепта Сороритас. Да, я знаю, это звучит странно, может даже дико, но всё по порядку…
Наш полк вел бои против сил хаоситского отродья на планете Вакс, на луговых равнинах. Позвольте немного рассказать о планете. Она в основном лесистая и скалистая, имеет две луны, дожди здесь не редкость, что делает воздух влажным и создает немало проблем. С момента начала боёв за планету наши потери стало невозможно считать — каждый день горы трупов только росли, ослабляя и без того пошатнувшийся дух гвардейцев. Среди комиссаров ходили слухи, что нам придется отступать к центральной базе, за горы, откуда изначально начинались бои.
Но всё изменилось в один из дней, когда во время боя перед нашими позициями ударил залп ракет, выжигавший даже землю. Хаоситы были сметены, как крошки от галет из трупной муки. Но расслабляться было рано — подходила новая волна отродья. Лазеры лазганов не смолкали вместе с автопушками, а гром артиллерии, казалось, вот-вот расколет землю. Мы понимали, что бой на этом не закончится, тёмные силы приближались всё ближе, и мы начали готовиться к схватке насмерть с хаоситами.
Внезапно позади нас раздались выстрелы болтеров и оглушающий возглас: «Узри силу дочерей Императора, еретик!» Через наши окопы тяжёлыми шагами начали перепрыгивать сами дочери Императора. Мы воспряли духом, и, не успев опомниться, комиссар отдал приказ атаковать. Все, кто мог держать оружие, понеслись в атаку на еретиков с оглушающим криком: «За Императора!» В те же минуты выжженная земля под ногами окрасилась кровью. Бежал вперёд, стреляя в толпу еретиков, но во время смены магазина меня сбил с ног предатель рода людского, и мой лазган вылетел из рук. Я грохнулся всем своим весом о твёрдую землю.
Сбил меня хаосит — жалкое подобие человека, что поддался силам Варпа. Он попытался ударить меня своим топором, но я ударил его ногой в грудь, не дав подойти ближе. Тут же вскочил на ноги, выхватил нож из ножен и воскликнул: «Умри, предатель!» Я кинулся на хаосита, наша драка продолжалась считанные секунды. Бросив его через бедро, я замахнулся, чтобы прикончить предателя, но он ударил меня по шлему камнем, который попал ему под руку, и мой защитный визор треснул. Оступился и упал. Он бросился на меня, но в этот момент его голова была снесена мощным выстрелом, и меня забрызгало кровью. Лежал, пытаясь отдышаться, и в этот же миг снять шлем. Надо мной возвысилась мощная фигура…
«Вставай, гвардеец! Бой не окончен, Император ждать не будет!» В спешке я протёр рукой свой визор. Передо мной стояла Она — Дочь Императора, сестра битв в чёрной керамитовой броне и красной мантии, со знаками золотой геральдики. Снял шлем и снова посмотрел на неё: под открытым забралом шлема виднелись ярко-рыжие волосы и прекрасные голубые глаза. Я обомлел и не мог произнести ни слова, руки стали ватными, но, к удивлению, смог встать. Сестра подняла с земли мой лазган, отдала его мне, а сама, закрыв забрало шлема, скрылась в гуще сражения.
Спустя несколько часов бой был завершён нашей победой. Враги отступили, чтобы зализать раны и подготовиться к очередной кровопролитной битве.
Находясь уже в окопах среди раненых гвардейцев и сырого запаха пепельного грунта, я уселся на ящик с боеприпасами и начал чистить свой лазган. Обернувшись на долю секунды, увидел ту самую знакомую фигуру с отколотым наплечником — это была моя спасительница. Она стояла около входа на склад боеприпасов.
В этот момент меня одолело малодушие. В голове бушевал настоящий шторм Варпа, выжигая обжигающие, как залп мелты, истории о том, как жестоки бывают сёстры, о том, что могут застрелить раненого на поле боя.
Но я также думал о том, что моё сердце бьётся лишь потому, что лишь одно нажатие на спуск её болтера спасло мне жизнь — не взирая на мою малую ценность. И тогда, наплевав на предрассудки и догму об их превосходстве, направился к ней, дабы поблагодарить за спасение моей никчёмной жизни.
«Сестра», — окликнул я её, и голос прозвучал хрипло от недавней давки в горле.
Она повернулась. Механизм шлема с коротким шипением отодвинул забрало. Взгляд, холодный и оценивающий, как сканер серво-черепа, скользнул по мне — от замызганного шлема до сапог в грязи. Я подошёл ближе, и у нас завязался разговор…
Г– Хотел бы поблагодарить. За то, что… вышибли дух из того человекоподобного горшка, что уже занёс надо мной топор.
Л– Благодарность излишня. (Её голос был ровным, без эмоций, как заученная литания.) Каждая сохранённая жизнь служит Империуму. Твоя — не исключение.
Г– Понимаю, сестра. Но для этой «жизни на службе» это… много значит. Позвольте узнать имя своей спасительницы?
Л– Сестра Люция. Орден Пресвятой Девы Мученицы.
Г– Гирон. — (Я, почти не думая, по старой, мирной привычке протянул руку. И тут же осёкся, понимая, с кем говорю.) Если это имя что-то значит…
Л– Знакомое сочетание звуков… — (Она на секунду задумалась, её взгляд стал отстранённым, будто листая в памяти отчёты.) Гирон. Да. Комиссар Алерт отмечал твоё рвение при удержании связи во время пси-атаки. — (К моему изумлению, она коротко, но с силой сжала мою ладонь в своей закованной в керамит и кожу перчатке. Её рукопожатие было подобно стальным тискам.)
Г– (Растерянно.) Это был… приказ. Я просто не отходил от рации.
Л– Исполнение приказа под давлением скверны — признак крепкой воли. Это объясняет твою ожесточённость в рукопашной. Она была… эффективной.
В тот момент я был удивлён, что она так… структурно говорила со мной — ни агрессии, ни презрения, о которых я слышал. Её речь была чистой, как штык, и такой же безличной, но всё же блестящей. В этом безличии было странное уважение. Я смотрел на неё, и у меня перехватывало дыхание. Её рыжие волосы, распущенные под шлемом и небольшой прядью, закольцованной серебряным кольцом, как будто единственное, что показывало её свободу, голубые глаза, видевшие, наверное, больше миров, чем я — окопов, и острая форма лица, будто высеченная из гранита веры, — всё это поражало меня. Эта прекрасная Сороритас с чётким, негромким голосом всего полчаса назад крошила врагов Императора из болтера с холодной точностью арифметика, а не яростью убийцы.
Люция была не сильно крупнее меня, ростом примерно 190 см, и броня добавляла ей ещё немного роста и нечеловеческой монументальности. При моём росте в 185 см я чувствовал себя не ниже — а жалко меньше. Я задал ей вопрос, пытаясь ухватиться за нить разговора:
Г– Люция, вы же из ордена Пресвятой Девы Мученицы, я правильно вас услышал?
Л– Именно. (Ответ был мгновенный, как отдача болтера.)
Г– И вы — из подразделения Доминиона?
Л– Совершенно верно. (В её голосе промелькнул едва уловимый оттенок… любопытства?) А к чему такой интерес, гвардеец?
Г– Во время высадки на планету мне довелось видеть пару Сестёр с другим цветом доспехов… Белые доспехи и чёрные плащи.
Л– (Кивает.) Это сёстры Ордена Эбонитовой Чаши. Они так же, как и мы все служат Императору.
Я восхищался ею всё больше, ведь отсутствия немедленного отторжения я не ждал вовсе. Казалось, она допускала наличие у меня разума, способного отличить один орден от другого. Но этому хрупкому мостику не суждено было продлиться долго. Только хотел задать следующий вопрос, как по нашим позициям ударило взрывами, и нас двоих осыпало едкой, обожжённой землёй.
Люция, закрыв шлем с щелчком, вскрикнула уже не человеческим, а металлическим, усиленным голосом: «СМЕРТЬ ЕРЕТИКАМ!» И начала методично, без суеты, стрелять из болтера по надвигающейся нежити хаоса. Я же кинулся к месту, где сидел, чтобы схватить свой лазган, и услышал за спиной нарастающий, как гул реактивного двигателя, хор сестёр и слова их Канониссы: «И ПОВЕРГНЕМ МЫ ВСЕХ, КТО ИЩЕТ НАШЕЙ ПОГИБЕЛИ!»
Добежав до ящиков, схватил лазган и уже готовился к бою. Но в тот же миг рядом свалился один из моих товарищей с ранением в предплечье. Он елозил по земле, корчась и завывая. Звук был хриплым, животным — точно, как визг сквига под тесаком орка. Кровь хлестала из разорванной артерии алым фонтаном. Раздумывать было некогда.
Увидел брошенный у огня раскалённый котелок, схватил его — кожа на перчатке зашипела — и вдавил в рану.
Его крик сменился на один короткий, сорвавшийся вопль, а потом — на тихое хрипение. В нос ударил сладковато-горький запах палёного мяса и сваренной крови — знакомый и оттого ещё более тошный. Пока плоть дымилась, я выковырял из аптечки специальный порошок для остановки крови (всего два пакетика, береги, говорил медик), насыпал на перчатку и затолкал в рану.
— Держи! — прохрипел я, вжимая его же руку в липкую массу. — Держи, пока не придут!
Оттащил его за шиворот в закуток окопа, прислонил к стенке — и кинулся обратно в бой, даже не обернувшись. У меня ещё был один пакетик порошка. И одна мысль в голове — где бы сейчас могла быть Люция.
Этот бой закончился на удивление быстро — словно хаоситские недобитки споткнулись о собственное малодушие. Потери оказались терпимыми, что само по себе было подозрительной милостью Императора. Оправившись от сражения, я стряхнул с брони грязь, смешанную с чем-то тёмным и липким, и тут же, словно по щелчку пальцев, зацепился одной мыслью: найти её.
Направился к тому месту, где в последний раз видел Люцию. Но там, как и следовало ожидать, стояли лишь безликие силуэты в чёрной керамике — другие Сёстры. Одна из них повернула ко мне шлем, и я замер, почувствовав на себе невидимый, тяжёлый взгляд сквозь закрытое забрало. Спросить? Спросить у этих ходячих догматов: «Вы не видели сестру Люцию? Она с рыжими волосами и…» Нет. Мой язык прилип к нёбу. Комиссары за такой интерес могли бы и не понять, а уж Канонисса — и подавно. В их глазах это было бы не любопытством, а ересью внимания.
Но я не сдался. Как дурак на минном поле, пошёл по линии окопов, вглядываясь в каждое забрало, в каждый изгиб плеч в броне. Да, вы всё правильно поняли — я искал не просто Сестру. Я искал её. Она мне не просто приглянулась. Она врезалась в сознание, как шрапнель, и теперь я нёс её осколок в себе. Вы спросите, как так можно? Это же Дочь Императора, живое оружие, для которой мы — лишь плоть перед лезвием. Я и сам себе этот вопрос задавал, и ответа не находил, только смутное жжение под грудной клеткой, на которое не было молитвы и даже просто слов.
И вот, идя по линии окопов, я увидел одинокую фигуру, сидящую в закутке, поодаль от сгрудившихся силуэтов её Ордена. Она сидела, сняв шлем, опустив голову. Рыжий отблеск в сумерках окопа. Сердце ёкнуло, как от близкого разрыва. Я направился к ней, почти не дыша.
Г– Люция? — (Мой голос прозвучал тише, чем я планировал, почти шёпотом, как будто я боялся спугнуть видение.)
Она вздрогнула, резко обернулась, а её рука инстинктивно метнулась к болтеру. Увидев меня, напряжение спало с её плеч, сменившись тяжёлой усталостью. Она сняла шлем, отбросила его с глухим стуком на ящик, на котором и сидела.
Л– А… Гирон. Это ты. — (В её голосе не было радости — только глубокая, костная измотанность. Голубые глаза, обычно ясные, как ледник, были тусклыми.)
Г– Да, это я. — (Я сделал шаг ближе, осторожно, как к раненому зверю.) Мы уже на «ты»?
Л– Почему бы и нет? — (Она провела рукой по лицу, и в свете прожектора я наконец разглядел длинный, свежий шрам. Он тянулся от нижнего века, разрывая кожу, до самого края подбородка. Края раны были воспалёнными, из глубины сочилась сукровица, смешанная с чёрной пылью Вакса.)
Л– Мы одной крови и расы. Всё остальное — лишь доспех и догма. А под ними… мы просто люди. (Она сказала это так, словно признавалась в страшной ереси.)
Г– Люция… — (Я присел перед ней на корточки, не скрывая тревоги.) Тебе срочно нужен медик. Заражение крови… это не шутки.
Л– (Горько усмехнулась, и это движение растянуло шрам, заставив выступить свежую каплю крови.) Будто у них раненых не хватает… Очередь из раненых длинней, чем литания. Это всего лишь царапина. Плоть слаба, но дух нет.
Г– (Твёрдо, перебивая.) Ладно. Не буду спорить с сестрой битв о силе духа. — (Я открыл свою потрёпанную аптечку.) Но позволь хоть самому привести в порядок. Хоть на время.
Л– (Её бровь дрогнула. В голосе зазвучала привычная, суровая ирония.) Не пристало вооружённому мужу прислуживать Сестре в её немощи.
Г– Я не прислуживаю. — (Я посмотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляда.) Я возвращаю долг. Ты спасла мне жизнь. Дай мне спасти тебя от гангрены. Это… прагматично.
Она замерла. Её взгляд скользнул по моему лицу, потом по примитивной аптечке, потом снова встретился с моим. В её глазах бушевала внутренняя буря: гордость воина против здравого смысла, догма против простой человеческой благодарности.
Л– (Тихо, сквозь сжатые зубы.) Хорошо. Так и быть. Но быстро.
Она выпрямилась, откинув голову, подставив рану. Я достал последний чистый бинт, облил его едким антисептиком — запах ударил в нос, как уксус. Первый тампон прикоснулся к ране…
Л– С-сс-с! — (Она резко втянула воздух, всё её тело на мгновение стало твёрдым, как её же броня. Её пальцы сжались в кулак, а кожа перчаток заскрипела от сжатия.)
Г– (Голосом, каким успокаивал кричавших от боли новобранцев.) Потерпи. Грязь страшнее боли. Сейчас будет… не больно. *(Я соврал. Я знал, что будет больно.)
Убрав гной и землю, я достал драгоценный порошок для свёртывания крови (мой последний пакетик, второй я потратил на того парня с артерией). Аккуратно посыпал им воспалённую борозду. Потом взял медицинские стяжки — дешёвые, жёсткие, оставляющие рубцы.
— Придётся стянуть, — предупредил я. — Иначе разойдётся.
Она лишь кивнула, не открывая глаз.
Я установил скобы, с силой сжал края раны. Она не издала ни звука, только нижняя губа задрожала. Когда я закончил и откинулся назад, на моём лбу выступил холодный пот.
Г– Всё. Теперь держаться будет. Но к медику — обязательно.
Л– (Она открыла глаза. В них была не благодарность, а что-то сложнее — удивление, смешанное с растерянностью.) Спасибо, Гирон… Я теперь твоя должница. И это… непривычно.
Г– (Я не смог сдержать улыбки.) С чего вдруг? Ты мне жизнь спасла. Я всего лишь подлатал твою рану. Тоже мне дело, которое требует возврата, ну и вздор, клянусь своей жизнью перед Императором, ты мне ничего не должна.
Л– (Она опустила взгляд, её пальцы потянулись к шраму, но остановились в сантиметре от стяжек.) Но всё же… Долг есть долг. Сестра Битв не должна быть…
Г– Оставь, — мягко перебил я. — Сейчас тебе нужен не долг, а отдых. Хотя бы на пять минут.
Я смотрел на неё, на эту уставшую, израненную женщину под слоем керамита и догм, и пытался понять — сколько же ей лет?
Л– Ты меня прямо сверлишь взглядом, Гирон, — (она сказала без раздражения, скорее с лёгким смущением.) Что-то хочешь спросить?
Г– (Споткнувшись.) Люция… сколько тебе лет?
Л– Тридцать два. — (Она сказала это так, будто сдавала отчёт.) Почти половина жизни в служении.
Г– (Искренне удивившись.) По тебе и не скажешь… Выглядишь… моложе.
Л– (Лёгкая, едва заметная тень улыбнувшейся щекой.) Много тренировок, тело сохраняет форму, когда ему неведомы простые радости. А тебе?
Г– Двадцать шесть. В боях — с девятнадцати. Раньше, чем некоторые успевают жениться.
Наступила тишина. Не неловкая, а насыщенная всем несказанным. Мы просто сидели в закутке окопа, в двух шагах друг от друга, слушая далёкие взрывы и скрежет техники. Я смотрел на профиль её лица, на ту самую прядь, выбившуюся из-под шлема, на тень ресниц, что отражалась на щеке. И понял, что не могу отвести взгляд. Что это молчание разрывает мне грудь изнутри.
Сглотнул ком в горле. Голос прозвучал хрипло, против моей воли:
Г– Люция… ты невероятно красивая.
Она не вздрогнула. Не рассердилась. Она просто закрыла глаза, словно от яркого света, и медленно, с бесконечной усталостью, опустила голову. И в этот момент я почувствовал, как в моей собственной груди что-то огромное сжимается в тисках — это было страшнее и значительнее, чем просто признание.
Такая реакция была для меня удивительна, ведь столь неприступная, непоколебимая и суровая доминиона оказалась столь же победима для благого слова. Но мои размышления прервали её слова:
Л– Гирон… — (она выдохнула моё имя, будто пробуя его на вкус и находя в нём горечь.) Не могу сказать, что твои слова были правильными с точки зрения Устава и Веры. Но они… смутили меня. И я не знаю, как на это должна реагировать.
Г– Люция, — (мой собственный голос стал тихим, почти шёпотом, как на исповеди.) Я сказал лишь то, что вижу. Мои глаза не обучены богословию, они видят только факты. Не смог промолчать. Прости… если оскорбил тебя.
Л– (Она резко подняла голову, и в её глазах вспыхнула не обида, а твёрдая ясность.) Нет. Не оскорбил. Ты поставил меня перед выбором, о котором я молилась, чтобы он никогда не возник. Позволь мне побыть одной. Скоро молитва. И… мне нужно всё обдумать. С Императором и без Него.
Г– Конечно. — (Я отступил на шаг, почувствовав, как между нами вырастает невидимая, но непреодолимая стена догмата и долга.) Поправляйся. Увидимся позже. Император защищает.
Л– (Она уже не смотрела на меня, её взгляд был устремлён куда-то вдаль, в свой внутренний фронт.) Император защищает.
Я встал и направился куда глаза глядят. Я бродил по линиям наших позиций, и в голове, словно заевшая пластинка, крутился один вопрос: как такой, как я — червь в окопной грязи, номер в ведомости потерь — посмел сказать дочери самого императора?! Это было не просто глупо. Это было самоубийственно, как высовываться из окопа под снайперским огнём.
Но тут же из груди поднимался другой, яростный вопль: а как я мог не сказать?! Молчать, когда видишь, как в кромешном аду вдруг видишь чистый лотос без скверны, прекрасный как свет златоглавых вершин дворца императора средь белого терранского дня? Это было бы хуже трусости. Это было бы предательством собственных глаз.
Мой долг — сражаться и умирать за Императора. В уставе об этом сказано чётко. Но ни в одном манускрипте, ни в одной литании не написано, что солдату запрещено чувствовать. В самых заброшенных мирах, на самых гнилых фабриках люди всё равно находят чистоту в столь грязном, но в то же время лучшем ощущении души.
Время близилось к вечеру, и именно так я повстречал ту, из-за кого я теперь питаю только ненависть ко всем отродьям и врагам человечества.