Часть 3. ДЕДУЛЯ и БАБУЛЯ
Дедуля всегда был готов прийти на помощь… Помню, когда отрывался крючок у меня на удочке (а их тогда нелегко было раздобыть в деревне), дедушка умудрялся изготавливать их мне из швейных иголок, прекрасно понимая, что означало для меня остаться без удочки. Иногда он и на другой конец села сходил, чтобы принести мне 2–3 крючка, бережно завёрнутых в обрывок газеты. Кто-то из взрослых рыбаков выручал… Деда все уважали в селе. Поскольку был он человеком грамотным, хорошо знал арифметику и был порядочным, его привлекали в колхозную бухгалтерию по осени, чтобы помог пересчитать трудодни колхозников в продукцию колхоза: кому зерно, кому мука, приходили к нему, чтобы помог расчёты сделать…
Алексей Петрович тогда доставал из-за уха синий химический карандаш и никому никогда не отказывал… Когда шла уборочная, звали его, уже старенького, на ток поработать на весовой. А вообще, по призванию, был он хорошим плотником, отменно владел топором. Было у него 2–3 товарища, тоже плотники, и, иной раз, сельчане приглашали их, когда дом кто строил, поставить стропила под крышу. Работа эта, помню, считалась в народе непростой и ответственной, не говоря о том, что и опасной, поскольку на высоте… Был дед, в общем, трудяга и пользовался авторитетом и у руководства колхоза, и у простых людей.
Меня дед баловал и любил. И я, конечно, отвечал ему взаимностью. Иногда, когда почтальонша приносила свежий выпуск «Правды», дед водружал на нос очки и садился на лавочку у плетня, за которым располагался палисадник, весь засаженный высокими разноцветными мальвами. Я старался использовать такие моменты, так как он редко бывал без дела, присаживался рядом, обнимая его одной рукой, и слушал под монотонное жужжание пчёл односложные дедовы комментарии к прочитанному, типа: «Ты посмотри… Ну, надо же…» Иногда мне также удавалось посидеть с ним вечером, перед сном, у приёмника, когда удавалось поймать волну. Комментарии были примерно те же… А уж когда целовал его в морщинистую, как печёное яблоко, щёку, дед удивлённо приподнимал очки и с восхищённым лицом вопрошал: «Да что ты меня целуешь? Меня уже и собака не поцелует…» Бабушка со стороны посмеивалась, наблюдая за нашим альянсом…
Что касается бабули, то на ней, помимо громадного огорода, содержания домашней скотины, приготовления еды, включая выпечку хлеба, лежало осуществление всех санитарно-гигиенических и медицинских мероприятий. Понятно, что вырастить в глухом селе, расположенном более чем в пятидесяти километрах от райцентра, семерых детей предполагает обладание множеством различных навыков в этой области. Помимо этого, обладала бабушка Лена навыками в области психологии и парапсихологии (тут я имею в виду её способности, которые не поддаются объяснению с точки зрения традиционного естествознания). Когда бабушка болела, перед тем, как ушла, за ней присматривала младшая дочь, Лида. Как-то она спросила напрямую бабулю, не хочет ли она передать свой дар кому-то из четырёх дочерей. «Нет, Лидочка, — ответила ей мать, — никто из вас не сможет этим овладеть. Это не ваше».
Я помню, как-то женщина с соседней улицы привела к нам своего сына, у которого на стриженой голове были раскиданы пятна лишая. Бабушка усадила его на стул в большой комнате, перед иконой, зажгла лампадку. Выгнав нас, детей, во двор, закрыла ставни на окнах в комнату. Чуть позже, через щели в ставнях, мы рассмотрели, что она совершала манипуляции пальцами над его головой и что-то нашептывала… Через некоторое время я встретил этого пацана в клубе, спросил, как у него дела. Он с улыбкой похвастал, что всё хорошо, и даже приподнял кепку… Никаких следов болезни на его голове не было…
Ещё бабушка могла безошибочно определять, когда к нам из райцентра на рейсовом автобусе кто-то приезжал из родственников. Письма, что они писали, иногда приносили после их приезда… Мобильники и в страшном сне бы тогда не приснились никому… «Беги, встречай гостей», — говорила она мне, и я мчался, что есть духу, к остановке, которая находилась в нескольких километрах за селом. Как всё это работало — непонятно по сей день?! Но в детстве мне часто снился один и тот же сон… Как бабушка говорит мне: «Беги, твои родители приехали…» И вот я бегу всё быстрее и быстрее, и наступает момент, что скорость уже такова, что я отрываюсь от земли и лечу, лицом вниз, и вижу мостик из досок на деревянных столбах через речку, тропинку через поля к остановке, вот и родители мои с сумками, нарядные. Даже слышу запах маминых духов…
Вот только я не знаю, как мне опуститься на землю, чтобы попасть в мамины объятия. И вот я начинаю падать резко вниз, от страха перехватывает дыхание. И тут я просыпаюсь, понимаю, что это был лишь только сон, успокаиваюсь и засыпаю снова. Сон этот периодически повторялся, до подросткового возраста где-то. Взрослые говорили, что это нормально, мол, растешь, значит. Может и так, но позже, с годами, прокручивая его в голове, я вдруг понял, что, несмотря на страшный конец, этот сон мне нравился, его хотелось смотреть вновь и вновь. И весь его быстротечный сюжет — это краткий ролик о жизни человека: разбег, взлет, полет, радость встречи, любовь и страх потерять всё это, падение в неизвестность.
Видимо, эмоции от реальных событий были так сильны, что с ними не хотелось расставаться, и они сумели создать устойчивую картинку и закрепиться в подсознании. Причину этого я тоже осознал, уже повзрослев. Мне жилось очень хорошо у дедушки и бабушки, конечно, в любви и заботе. Но периодически приезжали к ним погостить другие их дети со своими детьми. И каждый раз они зачем-то говорили мне, что тебя отсюда никто не заберет и, мол, родители тебя бросили. Вот это и была моя внутренняя тоска и страх. Год проходил за годом, а меня всё не забирали. Вот они и запомнились, полеты во сне и наяву. Это то, что я помню сам из своего детства в деревне.
А еще мама мне рассказывала, и сестра ее, Нина, тоже, что когда окончилась война, бабушка сказала им, что скоро придет ваш отец. Хотя вестей от него не было, а вскоре, как призвали его в 1942 году, и похоронку принесли. И вот в один день, когда все они были на огороде, прибегает к ним соседка туда и кричит: «Тетя Лена, там какой-то человек сидит у вашего плетня, вроде как спит». Тут они рассказывают, мамка обернулась к ним и сказала: «Ну вот, девчата, отец ваш вернулся». А вот брат их старший, Николай, так и не пришел с войны. Был он 1924 года рождения, как на отца похоронку принесли, ему чуть до 18 не хватало. Пошел в сельсовет, написал заявление добровольцем, чтоб взяли на фронт. Вскоре и повестка пришла. Так дядя Коля и не узнал, что отец его жив. Может, как-то по-другому бы все сложилось. Запомнилась, в этой связи, мне еще одна история, рассказанная дедом.
Улица наша была на краю села. По одну сторону дороги стояли дома, а по другую сторону дороги был довольно широкий яр, по дну которого бежал небольшой ручей, метров сто ниже по течению впадающий в реку. По берегам, с каждой стороны ручья, росли громадные ветвистые вербы с узкими серебристыми листочками, а пространство меж ними заполняли заросли чертополоха и лопуха, в рост человека с громадными листьями. Через село наше довольно продолжительное время проходила линия фронта. Когда отошли наши, его заняли немецкие части, сформированные из венгров и румын, будущих наших братьев по соцлагерю.
Эти братушки запомнились местным жителям, бабам с детьми и старикам, как большие поклонники изящных искусств. Не брезговали они, в принципе, ничем, но в первую очередь воровали музыкальные инструменты: гармошки, гитары, балалайки. Потом они отошли, вернулись наши, которые затем опять отошли. Опять пришли немцы. В какой-то момент дедова часть оказалась совсем неподалеку от села. По данным разведки, немцев в селе не было в данное время. Командир его отделения и еще один солдат были дедушкиными односельчанами. Командир попросил взводного ночью послать их в разведку в свое село, заодно, мол, продуктов прихватим с дома. Тем более накануне узнали, что через пару дней будут сниматься с позиций и выдвигаться в сторону Сталинграда. Решили сначала с деда начать, улица же крайняя, узнать у людей, есть ли немцы, когда были. Ночью добрались до яра, напротив дедовой мазанки, и затаились там, решили прислушаться. Услышали вроде хруст веток под ногами и вроде тихий разговор, чуть позже. Потом всё стихло. Показалось, может? Еще подождали немного, и дед пополз по склону оврага наверх, к дороге. Потом короткими перебежками, присаживаясь, к дому. Приоткрыл потихоньку ставни, где спальня была, негромко постучал в стекло. Подошла бабушка, перекрестилась, его перекрестила, показала, чтоб шел к двери. Обнялись, поплакали тихонько в сенях, дети спали.
Бабушка рассказала, что немцы месяц назад ушли из села. Что через полгода, как деда забрали в армию, похоронка на него пришла, Колька тут же сам пошел, записался. А сегодня, вдруг, забегал ненадолго с парнем из соседнего села, а часть его стоит тоже недалеко, брать ничего не хотел, спешили они очень. Вот дед, вспоминая эту историю, очень переживал, что не встретились они с Колей, а ведь могли, рядом прятались в яру. «Вот беда», — говорил, — «так и не узнал, что я живой».
Бабушка много чего знала и умела, прекрасно управлялась с пчелами, благодаря которым и деда после войны выходила, и детей уберегла в голодные послевоенные годы. Она знала все травы и растения, растущие в округе, ими в основном и питались. Ладно, этому можно научиться от мамки и бабушки, например. Она знала некоторые звезды и созвездия, ориентировалась по сторонам света по ним. Ладно, допустим, отец научил? Она умела наблюдать, размышлять и делать выводы — согласитесь, это навыки ученого человека! Она ни одного дня не училась в школе, она не умела ни читать, ни писать. Поэтому позвольте предположить, что все ее способности в области психологии, педагогики и медицины были даны ей Богом и родителями.
