Приветствую тебя, мой дорогой читатель! В этот прекрасный день хочу поздравить от всей души и от всего сердца прекрасных женщин и подписчиц канала с международным женским днем! Хочу пожелать Вам - больше улыбаться и насыщать себя и окружающих своей улыбкой! С праздником, дорогие женщины!
Сегодня хочу рассказать вам некую историю, как раз таки приуроченную к сегодняшнему празднику, и спросить у вас - действительно ли цветы приносят радость? Оставьте свой ответ в комментариях. И так история.
Городок Вересковый, затерянный среди холмов, был похож на открытку из прошлого. Деревянные дома с резными ставнями, мостовая из серого камня, запах хвои и вечного тумана над рекой. Но в марте, когда снег начинал таять, воздух наполнялся ароматом нарциссов. Они росли повсюду — белые, хрупкие, с каплями росы, словно слезы, на лепестках.
Старухи шептались, что эти цветы — глаза Бездны. Каждые 33 года, накануне 8 Марта, они расцветали там, где земля хранила кости. В 1924, 1957, 1990... В этом году счёт должен был продолжиться.
Анна Бережная ненавидела Вересковый. Она сбежала отсюда в 16 лет, после того как мать, опухшая от алкоголя, выбросила её поздравительную открытку в печь. «Праздник для дурех», — прошипела та. Теперь мать была мертва. Смерть нашла её странно: труп сидел за кухонным столом, лицо застыло в улыбке, а в руках — букет чёрных нарциссов.
Квартира пахла плесенью и ладаном. В комоде, под стопкой пожелтевших фотографий, Анна нашла открытку. *«8 марта 1990. Прости, я должна была их остановить»*. Подпись — тётя Галина, исчезнувшая в тот день. Рядом лежал засохший цветок. Его стебель был холодным, как лёд.
В кафе, где когда-то собирались материнские подруги, теперь сидели старухи. Их пальцы, узловатые от артрита, перебирали чётки.
— Вон, у старой часовни, земля дышит, — сказала одна, указывая на Анну вилкой. — Ты восьмая?
— Не трогай её, — одёрнула другая. — У неё глаза как у Марфы.
Марфа Верескова, основательница городка, сошла с ума в 1891 году. Она замуровала себя в часовне, крича, что «запечатала врата». Анна заказала кофе, но официантка вдруг сунула ей в руку записку: *«Не ходи к реке после заката»*.
Река Черёмуховая петляла за городом, как змея. Здесь, в 1990-м, нашли платок тёти Галины. Анна шла по скользкому берегу, когда земля под ней осела. В яме, присыпанной лепестками, белели кости. Семь скелетов, обвитых корнями. Восьмое место было пусто.
— Красиво, правда? — раздался голос за спиной.
Молодой мужчина в плаще лесника улыбался. В руках — лопата.
— Я Артём, сторож заповедника. Вы новенькая?
— Нет, — Анна отступила. Его глаза были слишком тёмными, будто без зрачков.
Ночью ей приснилось: семь женщин в белых платьях стоят у реки. Восьмая — она сама.
Музей Верескового помещался в бывшей школе. Директор, мужчина с лицом крысы, отказался показывать архив.
— Дневник Марфы? Сгорел в 45-м, — буркнул он, но Анна заметила, как его пальцы дёрнулись к кресту на шее.
Она пробралась в подвал ночью. Среди паутины и ящиков с фарфором нашла железную шкатулку. Страницы дневника были исписаны кроваво-красными чернилами:
*«3 марта 1891. Бездна говорит через цветы. Она требует восьми девушек — чистых душой. Если отказать, она возьмёт всех...*
*7 марта. Я заперла дочерей в подвале. Лучше смерть, чем Бездна»*.
На последней странице — рисунок: женщина с ножом в груди. Подпись: *«Простите»*.
Артём ждал у выхода.
— Вы нашли то, что искали? — спросил он, разглаживая рукав плаща. Под тканью чтото шевелилось.
— Отстаньте.
— Марфа ошиблась, — его голос стал шипящим. — Она думала, что смертью можно остановить Бездну. Но вы все вернётесь. Через 33 года.
В квартире Анны горел свет. На стене, в луже воды, отражалась чужая тень — женщина в старинном платье. *«Беги»*, — прошептали обои.
За день до праздника город замер. Витрины с цветами опустели — все нарциссы внезапно завяли. Анна пришла в кафе, но официантка, бледная как мел, прошептала:
— Они уже выбрали. Восемь...
На площади начинали собирать сцену. Среди ящиков с оборудованием Анна увидела Лизу — свою школьную подругу. Та шла, не замечая ничего, с пустым взглядом. На её запястье — след, будто от корня.
— Лиза! — Анна схватила её за плечо. Девушка обернулась. В зрачках колыхались чёрные стебли.
— Мы должны быть красивыми. Для Неё.
Дверь в часовню была завалена камнями. Анна разобрала завал, режу руки о края. Внутри пахло сыростью и медью. На алтаре — статуя Марфы с ножом в груди. В её руках цвёл живой нарцисс.
Лестница в подвал оказалась за статуей. Каменные ступени вели в пещеру. Стены были покрыты фресками: женщины, опутанные щупальцами из цветов; существо с лицом, как сплетение корней.
В углу валялся телефон Лизы. Анна включила его. Последнее фото — селфи у реки. На заднем фоне — семь девушек в белом. Восьмой силуэт, прозрачный, стоял за Лизой.
Ночь на 8 Марта. Фейерверки рвались в небе, осыпая толпу искрами. Анна пробиралась к реке, где девушки в белых платьях, как куклы, шли к воде. Среди них — Лиза.
— Остановитесь! — закричала Анна, но музыку заглушил гул из-под земли.
Почва треснула. Чёрные стебли, блестящие как кожа, обвили ноги девушек. Анна бросилась к Лизе, выхватив нож из сумки.
— Ты не восьмая! — зарычало что-то, и щупальце впилось ей в плечо. Боль жгла, как кислота.
Анна вбежала в часовню. Статуя Марфы плакала кровавыми слезами. В её руке дрожал нарцисс — теперь он почернел.
«Жертва основателя прерывает цикл», — вспомнила Анна записи. Она вырвала нож из груди статуи. Лезвие было тёплым, будто живым.
Из-под земли вырвался рёв. Щупальца рассыпались в прах, девушки рухнули на землю. Лиза дышала, но её кожа была покрыта узорами, как кора.
— Ты... кусок Марфы, — прошептала она, глядя на Анну. — Она разделила душу на восемь частей. Мы все — ты.
Через месяц Анна уезжала. В кармане — чёрный цветок, теперь проросший в её ладонь. В зеркале автобуса мелькнули тени: восемь женщин, их руки тянулись к ней.
На могиле матери она оставила нарциссы. Ветер принёс голос: *«Спасибо»*. Но когда она обернулась, цветы стали чёрными.
В больнице Лиза, обмотанная бинтами, рисовала на стене углём: 32 года, 364 дня...