J’ai vu le loup, le renard, le lièvre
J’ai vu le loup, le renard cheuler
C’est moi-même qui les ai rebeuillés
J’ai vu le loup, le renard, le lièvre
из старинной песни
Шут посмотрел на небо. Объяснить это было легко: далеко ли до вечера, он уже недавно определил по мере сил, а теперь он окончательно осознал, что ему нечего делать. Даже напиваться не стоило: неразумно, если предположить, что вечером всё-таки будет чем позаняться. Об этом забывать не стоило никогда, и даже его - скажем так - товарищ Огюст Конопля (так и хотелось оправдать это прозвище в отношении него, но смысла в этом было ни на грош) понимал это. О себе Шут никогда не думал дурного, более того, в разговорах с пока что лишь случайными подельниками он будто всем своим видом хотел сказать, что в нём не только предостаточно сил, чтобы сделать и их волосы, и зубы пореже, но и ума довольно, чтобы считаться с ним сильнее, чем с большинством. Неизвестно, что на самом деле могли думать об этом те подельники, никто кроме них самих знать не мог, но мало кто хоть раз осмеливался с ним спорить. Если бы о том же кому-то удалось спросить Бога или - в случае Шута этого исключать по мнению большинства было просто-напросто нельзя - какого-нибудь чёрта, отчего так случалось, ответ последовал бы незамедлительно.
Как известно, везёт детям, пьяницам и дуракам. Шут появился на свет в деревне одного фламандского благородного - конечно же, по рождению - кутилы двадцать три или двадцать четыре года назад (сам парень всегда говорил, что на своих крестинах не был, и чёрт с этим со всем), дураком он не был и не считал себя таким. Единственно, бутылке он был далеко не врагом, но всего-навсего удачливым его назвать язык не поворачивался. Скорее всего, дело в том, что Шут действительно понимал, кто может побить его (во всех смыслах этого слова, не все из которых он знал, хоть и любил поговорить), а кого - он. Словом, кто был готов уступить хоть сколько-то скоро, а кто - как и он - не сдастся ни за что. Конопля был потише, потому Шут и считал себя в праве решать все и за него тоже. Кто бы знал, что когда-то Огюст был «главным» среди пятнадцати парней, и Шут поначалу просто напросился к нему шестнадцатым с пару лет назад! Но это уже вовсе не беспокоило никого, разве только самого Коноплю, пока помалкивающего самым благоразумным даже для атамана образом. Таким, впрочем, это молчание Шут даже в тюрьме при избиении бы не посчитал, но пока это тоже не имело ни какого значения.
Кто легко мог заставить Шута замолкнуть? Об этом можно будет узнать позднее, а пока этот бывший подневольный человек лишь снова посмотрел на небо, тут же приняв решение о том, что пора бы перестать ждать дела откуда-то с неба, а приискать его самому.
***
Везло в последнее время и ещё одному человеку. Было ему тоже двадцать три года, дураком его посчитать было совершенно невозможно, а пить он не пил вовсе. Его удачи можно было приписать только его стараниям, тому же - вопреки пословице - уму и - действительно - везению, которое всё-таки наверняка есть на свете. Это, конечно, немало, но и никаких гарантий для дальнейшей счастливой жизни не давало ни для верящих в судьбу и подобное людей, ни для тех, кто это считал самым настоящим вздором. Однако факт оставался фактом: отцу Клоду, ещё вполне молодому человеку, повезло по крайней мере в том, что все его тщательно скрываемые старания – вплоть до уверенности в том, что он либо сойдет с ума, либо выбьет себе место поприличней – принесли плоды, и теперь он попал на первое время в епископское сопровождение. Действительно повезло, ведь многие и такого не добились, хотя, казалось бы, хотели того же и способы пробиться выбирали очень похожие. Удачным было и то, что такие люди до него не доберутся по крайней мере в ближайшие пару месяцев, а то и вовсе почти никогда, если такое везение продолжится, а отец Клод надеялся на это и часто посвящал свои размышления способам наверное узнать хоть что-то из своего ближайшего будущего и повлиять на него.
В тот день ему на пару минут показалось, что всё же и сойти с ума, и выбить место, он имеет совершенно одинаковые шансы – обычный исход надежды не столько на Божью волю, сколько на себя самого. Действительно, отец Клод надеялся исключительно на себя, если не считать ещё одного человека. Было его невольному помощнику четыре года от роду, и всё, что он должен был делать – это не давать некоторым людям о себе забыть так же, как ему удалось это сделать те же четыре года назад в отношении молодого священника, сам того не желая, но вполне об этом догадывался. Везение крылось и здесь: многие считают, разжалобить человека лучше получится у не по-детски задумчивого и печального маленького сиротки, но это не всегда так: порой бывает, что такой же ребенок, большими глазами следящий за невероятной красоты конем одного из гвардейцев, поминутно улыбающийся и явно ищущий всё новые интересные предметы и события вокруг и слушающий все разговоры так, будто понимает всё от первого и до последнего слова, может оставить такое же или даже немного более сильное впечатление. «И ведь этот ангел радуется таким мелочам и пока не может до конца понять, что значит не иметь ни отца, ни матери… Наверняка он вовсе их не помнит, бедняжка», - подумает кто-то и растрогается ещё сильнее. Причём здесь везение? Хотя бы в том, что видеть едва не слёзы в глазах своего маленького брата – а именно им приходился молодому человеку этот ребенок, но никак не ошибкой ещё более ранней молодости, как еще год назад язвили не самые умные люди – было для отца Клода невыносимым. Вот и выходило, что никто не страдал от неизвестной для самого мальчика задачи.
Можно даже сказать, что везло и маленькому Жоаннесу. И немудрено: он-то был ребенком, пусть и очень смышленым. Этого было достаточно на долгий срок, и только от него самого зависело, будет ли он продолжать удачливость пьянством или воздержится от этого.
Впервые удача улыбнулась ему при рождении: можно считать везением, если ты появился на свет в семье не разорившихся дворян. Всё хоть сколько-нибудь хорошее могло, впрочем, закончиться через пару месяцев с распространением унесшей обоих родителей хвори, но тут удача появилась в жизни во второй раз, пусть и с ощутимым опозданием, которое просто не могло пройти бесследно. Неизвестно, чувствовал ли мальчишка что-то, намекающее на необратимость позднего везения, но пока он только смотрел на прекрасного коня и хотел такого же если не тут же, то когда вырастет. Впрочем, именно этот конь был слишком хорош, чтобы мечтать о нем и только о нем, на секунду забыв, что и лошади имеют обыкновение стареть. Дряхлых кляч Жеан видел раньше, но пока о них старался не думать, ведь ему пока что казалось, что его жизнь бесконечна, а если это так, то вечным будет и брат, и всё вокруг. Лошади тоже.
Словом, оторвать взгляд сначала не только от животного, но и от всадника, казавшегося в своём обмундировании таким человеком, сильнее которого никого, не было, а потом и от самого коня, думая, что когда-то и он будет на месте гвардейца (ничего другого ему не представлялось), Жеан не мог довольно долго и понимал, что смотреть вокруг и молчать - это и есть «вести себя прилично», когда и сам он, и брат находятся совсем рядом с епископом, который ещё и не отказал в том, чтобы он был здесь. Как говорил Клод, им могут помочь, и не в числе многих других, а лично. Понять, что всем будет лучше, если никому ни в чём не мешать, было очень легко, хотя ему прямо об этом не говорили, вот и приходилось сидеть тихо, но не скрывать любопытство хотя бы потому, что получалось это не очень хорошо.
Словом, постоянно о какой-то помощи думать не выходило вовсе, но иногда всё же в голове появлялись скорее даже не мысли, а мечты о том, что будет уже совсем скоро, а потом отбрасывали далеко вперёд, и Жеан видел себя на коне даже лучше, чем тот, на которого он так часто смотрел и чьего имени не знал: при нем лошадь называли исключительно «животным», если это было нужно седоку.
—
Именно так мальчик и обратился к коню, теперь стоявшему смирно и смотрящему куда-то вниз, будто все вокруг пробуждало в нем только раздражение. Это почти-что-имя, «животное», к слову, всё больше казалось каким-то особым знаком того, что конь этот особенный, может всё, раз зовётся так просто и без лишней ласки.
Брат был не очень рад желанию пойти на конюшню замка, в котором они остановились, но на такие случаи и нужны были удивленно-удрученные глаза, ясно говорящие, что ничего особенного в просьбе толком не было, а, значит, отказывать было бы слишком суровым и совсем неразумным. Так Жеан и оказался здесь: сначала под присмотром, но не Клода. Оттого-то всем скоро и стало не до него, и, как только это стало возможным, конюшня опустела, а мальчик так и остался стоять, смотреть и думать, стоит ли доверить «животному» свою маленькую - под стать себе - тайну.
—
В это время неподалеку решался довольно важный для Шута и дурацкий для Конопли вопрос. Вопрос этот был в первую очередь самым несвоевременным из всех, что можно было бы придумать, подбираясь так близко к месту, где их могли бы - скажем так - не узнать. Понять, что они здесь никак оказаться не могли, и кто они - совершенно неясно. Вопрос стоял простой: а Конопле-то какая выгода от того, что Шуту взбрело в голову увести какого-то определенного коня. Объяснение этому было простое: «Любую лошадь из тех, что я заметил ещё на подходе, легче лёгкого будет загнать кому надо - об этом я сам позабочусь». Только в том и было дело, что говорил Шут «любую», а хотел одну. Удивляться этому несовпадению можно было перестать: какая, в сущности, разница, что это за конь, но Конопле просто надоело не обращать внимание на то, как Шут из раза в раз всё больше начинает думать о себе так много, что и представить, во что это выльется, было и необходимо, и страшно. Вот что бывает, когда в свою силу только веришь и только.
Не важничай Шут, Конопля бы узнал, что у подельника была мечта, которую претворить в жизнь было совершенно невозможно. Он сначала хотел, чтобы его бывший хозяин помер, и сам бы он - Шут - мог это видеть. Затем - чтобы он мог бы его обчистить, только вот с этим тоже была неувязка: до Фландрии добираться для этого казалось по меньшей мере глупым, сколько лет ни прошло. Но теперь случилась настоящая удача: он заметил младшего брата синьора (теперь, конечно, не юнца, но убедиться во всём помог подслушанный разговор из пары фраз) на одном из тех коней, которых клячами назвать было неловко, из тех, на которых его старший братец тратился больше, чем на хоть что-то ещё. Увести этого жеребца, конечно, не значило отомстить (да и собственно мстить Шут не хотел, чинить вред хозяину не хотелось - только самому почувствовать хоть немного гордости лишний раз), но было бы для него забавным.
-Смотри-ка, видишь: как раз он. Как по мне, так если он и завтра будет тут стоять, лучше всего уводить. Так не всё ли тебе равно, - начал заглянувший в конюшню Шут, но осёкся. Почти абсолютная пустота (кроме лошадей) его не удивляла, но увидеть закинутую чуть вверх кудрявую и такую светлую, что она на первых порах казалась беловолосой, головёнку он и не ожидал, и не хотел. Сложности для слежки никакой, но отчего-то было неприятно, хоть никакой вины ребёнка в этом не было.