Байки.. Дрогов 2 часть

Родители, увидев сына, поняли всё и сразу, поэтому, ни вопросов, ни комментариев не последовало. Началось медленное возвращение, как бы нелепо это ни звучало, - возвращение к новой жизни. Время – лучший лекарь. С полгода понадобилось ему, чтобы возвратилась его прежняя квалификация. При этом ночами Лариса его не отпускала. Он готов был её простить, но теперь не могло быть и речи о прежних безумствах, об отъезде из родного дома. Однажды, подъезжая к дому, до которого оставалось с полкилометра, Дрогов увидел фигурку в стареньком зимнем пальто. То была Софья Ефимовна, которая несла тяжёлую сумку. Он остановился и, окликнув, предложил подвезти. Она засуетилась, устраиваясь на сиденьи и, когда они отъехали, тихо сказала: «Как же я виновата перед вами, милый Виктор Андреевич» - «В чём, ну в чём мне вас-то винить, Софья Ефимовна?» - «Да вот живу и чувствую себя старой сводней, прости, Господи». Подъехали к дому, а когда поднимались в лифте, Дрогов сказал: «Раз уж такие настроения имеют место быть, напрошусь-ка к вам на чай часиков в восемь, так сказать, для восстановления добрососедских отношений».
За чаем Дрогов услышал много интересных нюансов, связанных с его двухлетней семейной эпопеей. Прежде всего, он с удивлением узнал, что Сонечки всерьёз и очень сильно переживали за него, считая именно себя виновницами такого поворота его судьбы, на чём свет стоит, браня «Лариску за открывшиеся фокусы её юности», полагая, что нормальная семья всё бы расставила, как надо. Два года Софья Ефимовна избегала встреч с Дроговыми, хотя и Вера Ивановна, и Андрей Викторович уверяли её, что не видят связи между фактом знакомства и, как выразился отец, «кульбитом Виктора». Между прочим, выяснилось, что Лариса, вернувшись из Мурманска через пять дней и расписавшись с дирижёром, затем тайком полдня проревела у Софьи Моисеевны. А недавно супруги приехали из Одессы и, на свой вопрос, как дела, Софья Моисеевна услышала ответ: «Притерпелось». Софья Ефимовна вспомнила ещё и новость «малоинтересную для Виктора Андреевича»: Инга и Аня полгода назад, в мае месяце вышли замуж за своих ребят и, вроде-бы, счастливы. А под занавес чаепития, задумчиво и тихо сказала: «Конечно, сейчас рано будоражить эту тему, но вам ведь тридцать пятый год. Мы с Сонечкой исстрадались: ну кто, как не вы, достойны счастья настоящего, с нормальным домом и, обязательно, с детьми. Мальчик будет Андрейка – это ясно, а вот девочка пусть обязательно будет Вика, слышите? Обязательно – Вика». Дрогов улыбнулся, наверное, впервые за полгода. «И знаете ещё что? – добавила она, - то, что с вами произошло, надо воспринимать как болезнь, да, как тяжёлую продолжительную болезнь, после которой передо мной сидит уже совсем другой человек. Ведь любовь, как любая большая сила может быть и созидательной, и разрушительной, а на ваш счёт у меня самые хорошие предчувствия, как правило, они сбываются. Да, и не забывайте про девочку Вику».
Дрогов погружался в работу с нарастающей самоотдачей и вскоре достиг такого уровня, когда творчество, да, именно созидательное творчество захватывает тебя совершенно. Это ни с чем не сравнимое чувство какого-то полёта, ну да, конечно, полёта – полёта разума, творческой фантазии, интуиции. Аэродинамические продувки шли ежедневно. Дрогов разрывался между институтской лабораторией и военным полигоном. Персонал лаборатории, поскольку перерыв был длительным, как-бы, несколько расслабился, а то и, чего греха таить, попросту разленился. Новый взлёт Дроговского творчества на начальном этапе был встречен роптанием и непослушанием. Однако, Дрогов применил дубово-простой, как всё гениальное, метод великих. Он все, или, практически все операции выполнял сам и сильно в этом преуспел, поскольку выполнял их не как раб, а как творец, заражая окружающих. Мало по малу, персонал начал «втравляться», всё глубже и глубже погружаясь в дело. Расчёт был точен: в русском технаре пробуждается творец и, вот тут начинается такое, что не дано понять ни басурманам, ни нашей родной интеллигенции, которая позже свысока обзовёт это «бесплатным трудом».
Весь коллектив вкалывает, как говорится, по обстановке, порой не обращая внимания, что наступил обеденный перерыв или конец рабочего дня. Сварщик ухмыляется: «Жена удивляется: ты со своей работой за два месяца ни про рыбалку, ни про своих собутыльников ни разу не вспомнил». Через год после «второго пришествия» Дрогова (термин от рабочего класса) ситуация выглядела порой и вовсе анекдотично. Если в первые дни, когда Дрогов выдавал задания инженерному и рабочему персоналу, этот процесс представлял собой довольно скучную и нудную канитель, то через год процедура изменилась до неузнаваемости, она не просто изменилась, - она поменяла знак. Теперь то от инженера, то от механика можно было услышать странные обрывки фраз типа: «Да меня Дрогов держит с результатами, не могу засесть за программу», или: «Хотел ещё вчера начать сборку координатника, а Дрогов до сих пор копается с эскизами», а то, даже, и: «Ну ни в какие ворота не лезет, - Дрогов вторую неделю никак не разродится с методикой».
Дрогов вкалывал денно и нощно, оставляя шесть часов на сон. Сроки поджимали, а с госбюджетной тематикой шутки плохи. Наконец, в июне 1985 года отчёт был сдан точно в срок. Народ начал рассасываться по отпускам, а Дрогов засел за диссертацию, которую добил к сентябрю, а в октябре состоялась защита и всеобщий грандиозный пир на пришедшую за отчёт госбюджетную премию. Лариса по-прежнему жила в его сердце, в его мыслях. Вернее, не совсем по-прежнему, но жила. Он осознавал, что готов принять её возвращение, хотя и не без обиды (рана ещё ныла), но чего он точно не хотел и не мог принять, так это возвращения к той жизни в той квартире. Шло время, и он с содроганием вспоминал своё бытие, это страшное состояние неприкаянности и пустоты. Как же правильно определила тогда Софья Ефимовна: «Болезнь».
Между тем, Дроговы возобновили выезды: фотовыставки, галереи, экспозиции, но чаще всего – филармония и Кировский. Время, которое занимали эти мероприятия, ни при каких обстоятельствах не могло считаться малопродуктивным и, уж тем более, потерянным. Само собой разумеется, к этим мероприятиям охотно присоединились Сонечки. Несколько раз встречали Ингу, иногда с мужем, который постоянно источал добродушнейшую улыбку, иногда одну, но, независимо от того, с мужем она или одна, Инга повисала на Дроговской руке и принималась оживлённо болтать: о себе, о муже, об Анне и её муже, - прогрессирующем валторнисте. Ларису Дрогов не встречал ни разу, хотя, втайне хотел этой встречи.
В весеннем семестре 85-86 учебного года в институте произошли какие-то кадровые перетурбации и Дрогову срочно предложили читать курс по аэромеханике многофазных сред с зачислением на должность доцента. Вообще говоря, эта тематика носила двойственный характер: с одной стороны, речь может идти о процессах в тепловых двигателях, но с другой стороны – процессы обтекания летящих тел в среде, насыщенной влагой, снегом, льдом, а это уже близко к оборонке. Завкафедрой Латынин убедил Дрогова в необходимости «раздраконить» как раз эту вторую сторону, понимая, что предстоит тяжёлый экспериментально-теоретический путь длиной в семь-десять лет и, что кроме Дрогова вряд ли кто-либо способен на такие «подвиги». И побежало время. С возрастом время воспринимается совсем не так, как в юности; в пучине дел и забот его катастрофически не хватает, а оно летит себе, возвышаясь над нашими заботами, над нашими помыслами, над нашей сущностью.
Встреча, возможность которой считалась вполне вероятной и, отношение к которой имело самые разные оттенки, состоялась внезапно в конце 87-го года в фойе концертного зала. Дрогов шёл впереди между Сонечками, осторожно и бережно держа их под руки, родители шли позади и что-то оживленно обсуждали. Навстречу вышли Лариса с Ингой. Случился всеобщий обморок, который к всеобщему облегчению развеяла Инга. Она, как обычно, повисла на Дроговской руке и, пока Лариса и Дрогов смотрели друг на друга, успела выпалить, что её Алёшка уехал на стажировку в Москву, что Анна родила сына Серёженьку, а её муж Сергей принят в большой оркестр. Старшее поколение с беспокойством и тревогой наблюдало эту сцену, но раздался звонок, и все направились в зал, не проявив видимых признаков неловкости (или удачно сокрыв таковые). Дрогов сидел и, не слыша музыки, копался в себе. Он только что видел ту, которая имела над ним некогда совершенно неограниченную власть, а потом ещё долго была источником его страданий и обид. И что же? А ничего. Он понял, что простил её совершенно, на двести процентов: на сто в этой, оставшейся жизни и на сто в той, будущей, за гранью. Цитирую Ивана Петровича Белкина: «… обморок не имел последствия».
Родители Дрогова последние годы часто болели. Тут сказывались и фронтовые годы, и нелёгкие послевоенные, и потери, и переживания, словом, всё что копит нам судьба и, что в конце жизни чаще и настойчивее болями и недугами отзывается в нас, приготовляя к, увы, неизбежному уходу. 1988 год Дроговы решили встретить в расширенном семейном кругу, для чего дочь с семейством были «вызваны» из Москвы. Машенька с Димой приехали 30-го, а их двадцатидвухлетняя Леночка, сдав 30-го (досрочно) экзамен, прибыла 31-го утром. Саша приехать не смог, так как проходил двухгодичную офицерскую службу после окончания института, в авиационном полку где-то на севере. Как быстро промелькнули эти прекрасные дни, оставив в сердцах добрый след, а потом и светлую память. Уже в марте пришлось опять собираться всем вместе, - умер Андрей Викторович. Похоронив мужа, вскоре слегла и Вера Ивановна; сердечные приступы следовали один за другим. В такие дни сын не отходил от матери и, уже в мае ей стало легче. После смерти Андрея Викторовича Софья Ефимовна стала практически ежедневно навещать Веру Ивановну; Виктор всячески приветствовал эти визиты соседки, а в начале июня они все вместе посетили фотовыставку, разумеется, «прихватив» Софью Моисеевну.
И снова потекли дни без видимых событий. В июле Сонечки покинули город и осели на дачах у многочисленных родственников, а в августе Дрогов отправил Веру Ивановну в санаторий, а сам поехал отдохнуть в институтский лагерь на Балтике, заодно временно вступив в должность инструктора по волейболу (он частенько выкраивал полчасика – часик, чтобы поиграть в институтском спорткомплексе). Примерно раз в два – три года Дрогов вырывался в этот лагерь, где у него в руководстве были хорошие знакомые. На этот раз планируемое время пребывания составляло около двадцати дней, но иногда оно ограничивалось пятью – семью деньками, чтобы «встряхнуться и развеяться».
По приезде из лагеря, Дрогов привёз мамулю из санатория, а в сентябре вернулись Сонечки и, посчитав, что срок действия прежних сердечных переживаний Дрогова истёк, принялись осторожно, но настойчиво намекать ему на целесообразность обзаведения семьёй и, чтоб непременно с дочкой Викой. Дрогов и сам начинал подумывать, что пора бы этот вопрос сдвинуть с мёртвой точки. В принципе, в его окружении были четыре незамужние кандидатуры: Марина – 28 лет, инженер, замужем не была, детей нет; Евгения – 30 лет, инженер, разведена, имеет дочь пяти лет; Светлана – 31 год, младший научный сотрудник, разведена, имеет семилетнюю дочь; Кристина – 31 год, инженер, разведена, имеет пятилетнего сына. У Дроговых считалось нормально-предпочтительным, когда жена несколько моложе мужа, но не более, чем на пять – восемь лет, поэтому Марина не вписывалась в желаемый диапазон. Остальные кандидатуры в общем-то по всем параметрам устраивали, хотя Дрогов инициативы не проявлял.
Работа, - вот, что захватывало и поглощало его всецело и постоянно. Отвлечения от работы, которые организовывались раз или два в месяц, посвящались, как правило, музыке и проходили в сопровождении мамули и Сонечек. Зачастую, как в этот ноябрьский вечер, возникала Инга, которая превратилась в сногсшибательную женщину и продолжала бесконечный, восторженный рассказ-сагу о подруге Анне (Дрогов начисто забыл, как она выглядит, но передавал им приветы), о её чудесном бутузике Серёженьке, об успехах её мужа и своего мужа… Так незаметно подкрался и 89-й год, который пролетел в трудах и заботах, с музыкальными вечерами и продолжением саги, вплоть до секретных сведений, что Анна снова ждёт ребёнка.
А в 90-м году внезапно скончалась Вера Ивановна и Дрогов остался один в родительской квартире. Работа его продвигалась успешно, в ней он находил, кажется, всё, хотя мысль о девочке Вике, время от времени, побуждала его возвращаться к анализу кандидатур. Выяснилось, что у Евгении и Светланы дочери представляют собой довольно капризные, разболтанные и избалованные существа. Лучше всех в этих сравнениях выглядела Кристина. «Ещё успеет родить мне Вику, - думал Дрогов, - и мальчишечка у неё хороший».
В 1991 году началась политическая вакханалия, но ни в её обсуждении, ни, тем более в ней самой, как это было принято у Дроговых, он участия не принимал. Большинство научных тем закрывали, но Дроговское направление, вернее, его оборонное крыло удержалось на плаву и имело неплохое, по тем временам, финансирование, поскольку, как говорили, за этим направлением стояли большие влиятельные особы. Дрогов даже купил новенькую иномарку, с грустью распрощавшись со стареньким «Москвичом». Впереди забрезжил результат его многолетнего труда; оставался один тяжёлый этап, суть которого состояла в создании экспериментально обоснованной методики расчёта аэродинамических сил и вызываемых ими автоколебаний при обтекании многофазным потоком коаксиальных цилиндрических оболочек, одна из которых может вращаться с переменной окружной скоростью. Новый 1992-й год Дрогов встречал в Москве у Машеньки, а вернувшись в Питер, углубился в обдумывание этой задачи.
Завкафедрой Латынин настойчиво советовал Дрогову, для начала, оценить применимость решения Дорфмана уравнения импульсов, разработанного для чисто окружного течения, к системе с осевым течением, а также, рекомендовал встретиться с профессором Боймом, который на днях приезжает на конференцию в Питер. Вообще-то Дрогов не любил авторитетов по теоретической части, когда стояли конкретные задачи. Пользы от них, как правило никакой; излюбленное их занятие, в чём они надо сказать, преуспели – это критика всего и вся. Слышал, правда, что под ним работает одна из лучших в стране лаборатория газовой динамики, но факт этот в расчёт не принимал. Ничего стоящего от этой встречи с Московским светилой он не ждал, однако, прямое неприятие её или уклонение посчитал не дипломатичным. Шла первая половина мая, встреча была назначена на пятницу, а в среду Дрогов с Сонечками посетили филармонию. В перерыве наткнулись на Ингу с мужем; семейная пара приветливо кивнула, но не остановилась. Дрогов отметил про себя: за 90-й и 91-й годы лишь раз – два мельком видел Ингу, которая выглядела то ли посерьёзневшей, то ли чем-то озабоченной. На обратном пути, в машине, Сонечки поведали, что навели справки и видели Кристину и, что она произвела на них благоприятное впечатление, а затем начали дружно торопить «засидевшегося в девках» холостяка с обязательным напоминанием при каждом таком разговоре про девочку Вику.
Профессор Михаил Аркадьевич Бойм оказался абсолютно непохожим на тот образ Московского теоретика-светилы, который рисовало Дроговское воображение. Это был очень подвижный энергичный человек среднего роста, с высоким лбом и огромной лысиной. Он сразу и наотрез отказался обсуждать теоретические аспекты проблемы. «Слышал, Латынин предлагает вам начать с обращения к решению Дорфмана; не советую: с этого, на мой взгляд, надо не начинать, им, вероятно, следует заканчивать в аналитической части работы. Перед вами, насколько мне известно задачка сложная, с конкретным результатом». Тут Бойм «по-секрету» признался, что лет пять – семь назад сам пытался решить нечто подобное, что собрал команду, что предложил идею разработки экспериментального стенда, что «всё это как-то слепили в железе», но, что у них ничего не получилось. А далее Бойм сказал, что сам бы с удовольствием «втравился» в это мероприятие в сотрудничестве с Дроговым, но уже и возраст не тот, да и лаборатории у них в разных городах. «Так, что наработки дарю бесплатно, - заключил он, - полагаю, процентов на пятьдесят дельных мыслишек извлечь из них можно попробовать». - «Так у вас же ничего не вышло», - сказал Дрогов. – «А у вас выйдет. У вас вся цепь технарей, начиная с вас, включая инженеров и механиков, вплоть до лаборантов, - обзавидуешься. Поэтому и оборонщики дело с вами имеют, ну, те, которые собираются что-то оборонять». Пока Бойм пил предложенный чай, Дрогов «врубался» в подаренную рукопись. Идея Михаила Аркадьевича состояла в прямом, непосредственном измерении коэффициентов аэродинамического трения между вращающейся и неподвижной оболочками путём «взвешивания» статора в плавающей втулке. Дрогов понимал, что техническое воплощение этой идеи связано с огромными трудностями, зато результат вырисовывался потрясающим. Он оторвался от чтения и посмотрел на профессора, потягивающего полухолодный чай. «И заметьте, - добавил Бойм, - после того, как вы всё это «промолотите» (а я в этом не сомневаюсь), - вполне уместно провести сравнение полученного и с опытной кривой Тэйлора, и с универсальным законом Прандтля, и, конечно, с теоретической кривой уважаемого Дорфмана, ну, а отзыв на вашу диссертацию – за мной. Послушайте, Виктор Андреевич, у вас, простите, не найдётся водки? – неожиданно поинтересовался Бойм, глядя на часы, - через пару часов ехать на вокзал, а я так продрог в вашем славном городе на Неве». - «Водки нет, есть спирт». – «Это ещё лучше, хотя надо быть поосторожней» - улыбнулся он своим мыслям. «Есть два варианта, - объявил хозяин, - первый, - угощаю вас в медицинских целях и отвожу на вокзал сам; второй, - угощаемся вместе и провожаю вас на такси». – «Разумеется, второй, - не колеблясь выбрал гость, - только сначала покажите свою лабораторию, мы, ведь, не конкурирующие фирмы». Дрогов охотно повёл профессора на первый этаж. Бойм интересовался буквально всем: и техникой тарировок, и марками применяемых клеев, и особенностями технологии тензометрирования, и «дрейфом нуля» при снятии осциллограмм, - словом, профессор оказался классным технарём высшего уровня. «Ну, время летит, а у нас – «ни в одном глазу», - спохватившись сказал Профессор, - ваше угощение, мой закусон. Мне моя дражайшая надавала припасов на пятерых, будто я еду не в Питер, а в тундру». Сели за стол в завлабовском кабинете Дрогова. После спирта мужчины смели все Боймовские харчи. «Вы, как я слышал, неженаты? – спросил за чаем Бойм, а Дрогов кивнул в ответ, - питаетесь, небось, кое-как. Женитесь, работе помогает: повычисляйте немного (всё одно, на хорошую точность не надейтесь) и женитесь. Да, чуть не забыл: в вашем деле потребуется сильный измеритель, могу порекомендовать Фридмана, он ваш Питерский из НИИ кибернетики». – «Да я его уже звал, но он так увлечён своими киберсхемами, - за уши не оттащишь, а по-моему, - игрушки это интеллигентские». – «Ну что вы, Дрогов, какой же он интеллигент? Интеллигенты, - на кухнях о политике, а он технарь густопсовый, вроде нас с вами, но человек безусловно одарённый и творческий». – «Как раз, творческие натуры и склонны, порой, порассуждать о нравственном начале в политике, - нелепое наивное занятие. Сам Бетховен, кстати вляпался: ну как же, третья симфония удалась, какая страсть, какая патетика; казалось бы, - причём здесь политика, ан нет, - посвящу-ка я её великому освободителю Европы Наполеону Буонапарте. Ну, посвятил и посвятил, в конце концов – твоё право и все бы забыли об этом, так ведь не обошлось без комедии: когда «великий освободитель» надел на себя корону, великий композитор осерчал настолько, что дезавуировал своё посвящение; прямо как в детстве, - я с тобой не вожусь, отдавай мою игрушку. Я тут разговорился, а у меня есть к вам вопрос из тех, что только «под мухой» и задавать. Можно?» - «Валяйте». – «Михаил Аркадьевич, ведь это вы «породили» Фёдорова? Нет, если вы от этого «откреститесь», я умолкаю». – «Да как от этого «открестишься»?» - «А тогда не понимаю. Человек он, судя по отзывам его окружающих, ну, скажем, маловыдающихся способностей, а в 27 – кандидат, в тридцать пять – доктор, вскоре член-корр, этак прямёхонько в академики, или нет?» - «Непременно – в академики». – со вздохом признал Бойм. «Но, ведь …» - только и смог выговорить Дрогов. Повисла пауза. Бойм посмотрел на Дрогова насмешливо-отеческим взглядом. «Вам, небось, лет сорок?» - «Сорок два». – «Ну, сорок два, а мне летит седьмой десяток. Попробую, хоть, перед вами оправдаться; перед собой, - не всегда получается. После защиты докторской возглавил я газодинамический отдел кафедры. Прежний руководитель, взлетевший ну очень высоко по партийной линии, оставил в наследство неработоспособный коллектив, состоящий из потухших доцентов пенсионного возраста, нерадивых инженеров и научных сотрудников, двух аспирантов, одним из которых был Фёдоров (племянник бывшего руководителя), да несколько механиков. Отдел вёл рутинную научную работу на слабой лабораторной базе, и я спокойно мог «уснуть» на всю оставшуюся жизнь, справедливо считая, что достиг всех полагающихся благ. Но мне-то было сорок пять и, «непоседа» я был не хуже вас. В институте тогда, можно сказать, пустовал полузаброшенный флигель. Вот и вознамерился я создать в нём настоящую современную газодинамическую лабораторию. Понадобились связи (энергии-то, - хоть отбавляй), ну и через кого же, если не через Фёдорова. Прошли три года, Фёдоров – к.т.н.; помещения отремонтированы и обустроены, приобретены воздуходувка и аэродинамические трубы. Но ведь необходимо менять всё приборное хозяйство, но самое главное – решить кадровый вопрос: трудоустроить бездельников (сами понимаете, - Советский Союз), а затем набрать стоящих работников всех уровней. Вот я и поразмыслил: да шут с ним, сделаем его доктором, пусть сидит на кафедре, читает какой-нибудь простенький курс, - мало ли таких докторов. Но вышло иначе: вмешались некие высокие инстанции и стали продвигать нашего молодого учёного. Наступили восьмидесятые годы, когда компетентность и квалификация многих руководящих постов падала с ужасающей стремительностью и, возвращаясь от общего к частному: Фёдорова быстренько избрали член-корром Академии наук СССР. Лаборатория моя, слава богу, функционирует нормально, а вот я, время-от-времени, задаю себе вопрос, теперь, сами знаете какой». На вокзале, прощаясь, Бойм весело заключил: «Для технарей на Руси, - всё дело в задаче: поставят задачу, - опять первыми в космос».
Наступила суббота и Дрогов поехал на кладбища, сначала на могилу деда, затем к родительским могилам, где провёл полдня, потом зашёл в церковь и поставил свечки. Каждую весну и каждую осень Дроговы посещали кладбища.
Боймовские наработки оказались, кстати, не только в научно-техническом плане. Наконец-то отвязался Латынин со своими советами и, хотя формально и являлся научным руководителем Дрогова по докторской диссертации, но, по существу, отпустил его в «свободное плавание». Работа закипела, остаток мая и июнь пролетели, как единый миг, а в июле случилась тяжёлая утрата, - ушли из жизни Сонечки. Всю жизнь прожили вместе и умерли вместе, с разницей в шестнадцать дней. Первой умерла Софья Моисеевна, - от сердечного приступа, после чего слегла Софья Ефимовна. Многочисленные родственники постоянно навещали её вечерами, но однажды приехали утром, после того, как не услышали ответ на телефонный звонок. Софья Ефимовна скончалась ночью. Дрогов согласился забрать кошку «Маркизу», - красивое чёрно-белое создание, подаренное Софье Ефимовне студентами года три назад. Последние июльские дни Дрогов вкалывал до позднего вечера, а возвращаясь, вновь и вновь останавливался взглядом на опечатанной двери покойной Софьи Ефимовны. Он с тревогой чувствовал, как что-то в нём надломилось. Как несправедливо быстро совершилась утрата родных и близких ему людей старшего поколения. Однажды вечером ему позвонила Инга и пригласила на поминальные «посиделки» в квартиру покойной Софьи Моисеевны. В эти летние дни, кроме родственников, народу удалось собрать немного. Сказали много хороших слов, после чего Валентинов пригласил Дрогова к себе домой помянуть Сонечек. Домочадцы артиста с собакой проживали на даче, так, что мужчинам никто не мешал в их общении. Выпили по стопке водки; в беседе начали всплывать и грустные и весёлые моменты. Дрогов задумчиво сказал: «В жизни бывает и весёлое, и драматичное рядом». – «Ещё как, рядом, - пробасил Валентинов, - я, волею судеб, оказался свидетелем в общем-то драматичных историй, но, каюсь, не могу воспринимать их без смеха. После школы я поступил в политехнический, но через год бросил и был принят в музыкальное училище. И как раз в это время вместе со мной на вокальный факультет были зачислены, правда на вечернее отделение, шесть мужиков в возрасте от тридцати и выше по рекомендации Ансамбля песни и пляски нашего военного округа, где они работали в хоре, так сказать, для повышения квалификаций. Мужички были простоваты, как в любом хоре, женатые на таких же подругах, воспитанных, как и они сами, на популярной эстрадной музыке. И вот началось изучение предмета под названием «Музлитература» с обязательным слушанием музыки. Идёшь в училищную фонотеку, называешь номер записи, надеваешь наушники и слушаешь: Гендель, оратория Самсон, увертюра, первый раздел, - объявляет женский голос, затем звучит музыка; и таким образом слушаешь, и запоминаешь, как звучит речитатив Самсона или хор филистимлян, а потом идёт Бах, - какая-нибудь хроматическая фантазия или Итальянский концерт. Но это, - только начало; а дальше и симфонии, и сонаты, и оперы. Твоя задача, - просто, узнавать отрывки. Для облегчения задачи начали покупать нужные по программе записи и прослушивать дома. Поначалу, жёны относились к этим процедурам с сочувствием и пониманием, но постепенно стали замечать, что их благоверные всё глубже и глубже увязают в этой, с их точки зрения, «музыкальной билиберде», а затем и вовсе начинали морщиться или уходить из комнаты, когда несчастные женщины собирались послушать любимую певицу или любимую рок-группу. В конце третьего курса, в мае Сонечки инспектировали наше училище и сразу «перетащили» меня в консерваторию, я каждый год навещал их в благодарность (Дрогов вспомнил, как много лет назад на первых своих «посиделках» встретил Валентинова). Тогда мои пути с этими ребятами разошлись; про двоих я ничего не знаю, а вот четверо и сейчас работают у нас в театре в хоре. Они развелись со своими жёнами и женились на наших хористках. Такие вот бывают истории». Мужчины посидели и повспоминали ещё с часик и Валентинов проводил Дрогова до метро.
Выйдя из лифта, Дрогов невольно бросил взгляд на дверь квартиры покойной Софьи Ефимовны. Взгляд упёрся в замок, врезанный им десять лет назад. Лариса, - вдруг вспомнил он, войдя в свою квартиру, сел на табурет в прихожей и просидел какое-то время, не имея ни сил, ни желания, воздействовать на хаотичное чередование обрывков воспоминаний. Неожиданно позвонила Ангелина Семёновна. Экс-тёща, как ни в чём не бывало, стала интересоваться: как дела, как работа, не появилась ли жена; а в завершение с грустью сообщила, что Лариса развелась полгода назад. «Знаете Виктор, я мать и мне безрадостно видеть, как она бесцельно и безрассудно дрейфует по жизни, а годы летят; у вас, как я слышала, замечательная карьера и творческая работа, а у неё, - вы же понимаете, что за место в женской жизни отводится работе. Вы уж простите, что я так разоткровенничалась». Дрогов что-то отвечал, стараясь придать словам добродушие и мягкость, а потом начал искать в себе хоть что-нибудь, что можно было бы определить, как «отношение», о чувствах речи не было. Как он относится к Ларисе? Нормально, хорошо, по-доброму, - вот, собственно, и всё.
Полетел август, народ был в отпусках, работалось, честно говоря, не ахти. Позвонил тренер и позвал в спортлагерь: то ли соседи справа, то ли соседи слева бросили вызов на волейбольный поединок, а молодежь нынче «дохлая» и вся надежда на «зубров» вроде Дрогова. Зная щепетильность Дрогова в части материальных взаиморасчётов, бесплатный отдых не предлагал (хотя и с этим не было проблем) и сообщил, что в середине августа в профкоме решили распродать по институтам пятнадцать – двадцать недельных путёвок для сотрудников. Дрогов согласился.
Игра с самого начала не заладилась. Команда Дрогова не успела «сыграться» и против «сыгранной» команды соседей выглядела слабой и растерянной. Тренер суетился, замены производил почти наугад. Дрогову показалось, что он не анализирует ход игры, но лишь тщетно пытается ободрить игроков. Довольно быстро стало понятно, что первая партия провалена и Дрогов, которого тренер тащил на правый фланг, полагаясь на мощь его удара, начал внимательно изучать действия игроков противника. Оценив силу Дроговского удара, они сразу организовали постановку двойного блока, однако, ценой ослабления флангов. Соседи, как выяснилось, хорошо играли в центре, но «не любили» точных, пусть, даже не очень сильных ударов верхом в дальнюю часть площадки. По окончании с разгромным счётом первой партии, Дрогов насчитал с десяток слабых мест в игре соседей, о чём в перерыве чётко объяснил ребятам своей команды и тренеру. Вторая партия пошла иначе. Дрогов дважды «купил» блокирующих, спокойно перебросив мяч на пустые фланги, а на третий раз, когда от него не исключали возможности новой «покупки», поставив одиночный блок, врезал так, что невольно травмировал неудачно выставленную руку блокирующего. Начало партии было явно за Дроговской командой, которая охотно восприняла его руководство, команда же соседей, справившись с растерянностью, начала догонять, но победить не сумела. В общем и целом, игра выровнялась и выглядела интересной и захватывающей для многочисленных болельщиков. Третью партию Дроговцы «продули», четвёртую выиграли. Пятая партия получилась содержательной и зрелищной; успех переходил от одной команды к другой, а завершилась игра пушечным ударом Дрогова, после которого, мяч от рук, блокирующих улетел за трибуну болельщиков.
По завершению периода поздравлений, объятий, выражений восторгов, Дрогов, приняв душ, направился к морю на пляж, полежать на солнышке. Народу было немного, он лёг ничком на первый попавшийся шезлонг, всё ещё проматывая в голове все пять партий игры.
Повернув голову налево, Дрогов увидел неподалёку только что вышедших из моря игроков соседней команды. «Как рука?» - спросил он парня, неудачно принявшего его удар. «Всё нормально» - отреагировали соседи, продолжая обсуждать игру, которая, к счастью, никак не повлияла на весёлое настроение этих молодых парней. Пролежав минут пять, Дрогов посмотрел направо. Рядом с ним один шезлонг пустовал, а на следующем лежала на спине молодая женщина в жёлтом купальнике, лёгкой шляпкой прикрыв глаза. Дрогов смотрел и смотрел, вскоре осознав, что не просто любуется ею, но и испытывает непонятную, но явно ощущаемую тягу. Возраст дамы было трудно определить. Она вполне могла сойти за студентку, но Дрогов всем своим естеством чувствовал, что это – женщина. Преодолевать тягу становилось всё труднее; Дрогов пришёл в ужас и, сделав над собой усилие, рванул в море. Балтийская вода довольно эффективно охладила молодеческий пыл, а когда Дрогов вышел из моря, увидел, что шезлонг, на котором лежала поразившая его незнакомка, был пуст. «Докатился, - подумал он, - уже стал пялиться на совсем юных дам, и впрямь, пора срочно жениться».
Вернувшись домой, Дрогов почувствовал лёгкое недомогание, - результат длительного купания и последующего сквозняка в поезде; однако, крепкое здоровье позволяло преодолевать дискомфортное состояние на ногах. Пока его технарская команда догуливала отпуска, Дрогов углубился в теоретическую часть проблемы. Кстати говоря, как раз, решение Дорфмана, вернее, его анализ в свете последних опытов Дроговской команды, плюс Боймовские наработки, - в сумме являлись той основой, которая позволяла выйти на создание расчетной методики, с последующим её экспериментальным обоснованием и определением недостающих коэффициентов. Работа спорилась, побежали дни. Был предпоследний четверг августа, когда Дрогов, заехав после работы в магазин, покупал продукты для приготовления ужина (покойная мамуля завещала, - не переходить в «категорию бутербродников»). Вдруг он увидел Кристину, занятую, как и он, продуктовыми покупками. Дрогов чувствовал, что какая-то сила удерживает его от движения навстречу; Кристина его не заметила. Открывая дверь квартиры, он услышал телефонный звонок. Звонила Лариса. Тональность разговора получилась слегка растерянной. Она сказала, что просит извинить за минутную слабость, вызванную нахлынувшими воспоминаниями, что в прошлую субботу у неё на даче, кроме него были все, как в тот памятный день десять лет назад, что она понимает всё, всё и приносит покаяние, запоздалое, но самое искреннее. Дрогов сказал, что давно не питает к ней никаких обид и также самым искренним образом желает ей всего самого доброго. Лариса простилась, поблагодарив за то, что была услышана, и ещё раз извинилась за звонок.
Дрогов только сейчас начал осознавать всю мудрость тех двух женщин. Да, вот сейчас он начал бы копаться в себе в тщетных поисках остатков чувств, обвиняя себя в чёрствости и жестокости, если бы не их гениальный диагноз, - «болезнь»; если бы не их напутствие – завещание: и чтобы семья, и чтобы девочка Вика.
На следующий день (это была пятница) Дрогов спозаранку уехал на военный полигон, что находился в сорока верстах от Питера. Следует пояснить, что помимо преподавательской деятельности в качестве доцента, он вёл научную работу, открытая часть которой выполнялась в институтской лаборатории и составляла сущность его докторской диссертации, но была ещё и закрытая часть, выполняемая в совершенно иных местах и условиях. На полигоне он проторчал до двух часов, хотел ехать домой, но на обратном пути всё-таки заехал в институт. Было около пяти, когда он вышел из лаборатории и пошёл к машине зачем-то через центральный вход института, хотя из бокового было бы чуть ближе.
Аллея при входе в институт имела вид пустынный и грустный. Скоро начало учебного года, когда всё здесь оживёт, наполнится студенческими голосами, а сейчас скамейки пусты, лишь на предпоследней видна одинокая женская фигурка. По мере приближения, Дрогову вдруг померещилось, что её очертания ему знакомы. «Ну, хватит, как говорится, - чур, - подумал он, - чем заглядываться на молоденьких, принимай, наконец нормальное мужское решение: итак, решено, окончательно и бесповоротно, - Кристина».