Заводной апельсин...
***
Здесь будет немного о литературе в сочетании с кино.
***
Уже несколько дней, как болею этим произведением – прямо напасть какая-то, ничего не могу поделать. Настолько глубоко меня впечатлило, настолько зацепило и оставило странное чувство, что в мыслях так или иначе продолжаю возвращаться как к роману, так и его экранизации.
Для тех, кто только слышал это название, роман «Заводной апельсин» (A Clockwork Orange) написал английский писатель и литературовед Э́нтони Бёрджесс в 1962 г., причём обстоятельства написания весьма любопытны:
Бёрджесс написал свой роман после того, как врачи диагностировали у него опухоль мозга и заявили, что жить ему осталось около года. Позднее автор в интервью Village Voice говорил: «Эта чёртова книга — труд, насквозь пропитанный болью… Я пытался избавиться от воспоминаний о своей первой жене, которую во время Второй мировой зверски избили четверо дезертиров из американской армии. Она была беременна и после этого потеряла ребёнка. После всего, что произошло, она заболела депрессией и даже пыталась покончить жизнь самоубийством. Позже она тихонько спилась и умерла». Стилистическое решение романа окончательно сложилось во время летнего отпуска, проведенного Бёрджессом и его женой в Ленинграде. После общения с питерскими стилягами и фарцовщиками Бёрджесс решил: «Словарь моих хулиганов из космической эры будет смесью из русского языка и упрощенного английского, и все это будет перемежаться рифмованным сленгом и цыганщиной. Русский суффикс „надсат“ станет названием диалекта молодых людей, на нем будут говорить „други“, или „другс“, или друзья по банде… В тлеющем в глубине моего ящика черновике много насилия, в законченном романе его будет ещё больше, поэтому странный новый жаргон может стать своего рода завесой, прикрывающей чрезмерную жестокость, и не давать разгуляться собственным основным инстинктам читателя. Тонкая ирония была в том, что равнодушные к политике молодые люди, видевшие самоцель в тоталитарной жестокости, прибегали к жаргону, основанному на двух главных политических языках времени».
По сути, это психологический роман-дистопия, с обилием жестоких и аморальных действий персонажей, каждый из которых вызывает неприятные чувства у читателя. Однако в произведении прослеживается (и довольно чётко) проблема нравственного выбора человека:
Что делает нас людьми?
Можно ли извратить природу человека, лишить его выбора в принципе, если это послужит на благо общества? Насколько далеко можно зайти в вопросах морали в отношении «плохих по натуре» людей?
И в таком духе.
***
В один из обыденных будничных вечеров зашла в буквоед и купила книжку Э. Бёрджесса – захотелось наконец узнать, что там скрывается за этим образом мерзавца Алекса в белом костюме и чёрном котелке, поющем I'm singing in the rain и при этом избивающем бедных стариков, образе, воплощённом в кино Стэнли Кубриком.
Поначалу читалось трудновато. Эта книга ещё и своего рода лингвистический эксперимент, поэтому в манеру повествования не сразу вникаешь, необходимо вчитаться, адаптироваться. Плюс ко всему «надсат» изобилует русскими словечками, вроде «budte zdraste», «baldiozh», «glazzja», «malltshiki», «kisy», «vrazdryzg», «tsygarki», «griazz», «bezumni» или, напр., как вам такое:
– Правильно, – сказал доктор Бродский. – Ассоциативный метод, древнейший в мире способ обучения. А на самом деле из-за чего все это?
– Из-за griaznyh kozlinyh vestshei, которые происходят у меня в tykve и в kishkah, – ответил я. – Вот из-за чего.
– Эк ведь загнул, – покачал головой доктор Бродский, улыбаясь одними губами. – Язык племени мумба-юмба. Вам что-нибудь известно о происхождении этого наречия, а, Браном?
– Да так, – пожал плечами доктор Браном, который уже не строил из себя моего закадычного друга. – Видимо, кое-какие остатки старинного рифмующегося арго. Некоторые слова цыганские… Н-да. Но большинство корней славянской природы. Привнесены посредством пропаганды. Подсознательное внедрение.
Это в переводе В. Бошняка, 2011. Существует ещё другой вариант перевода, Е. Синельщикова, где повествование ведётся на русском языке с использованием заимствований из английского сленга (вообще про функцию языка «надсат» хорошо написано на вики, не пожалейте двух минут, это интересно).
Затем как-то понемногу втянулась, когда поймала нужный ритм восприятия, и уже на одном дыхании дочитала за несколько часов.
Всё, что происходит в этой книге – ужасно само по себе.
Главный герой Алекс – подросток, который совершает насилие (ultraviolence) в первой части книги, затем попадает в тюрьму и приспосабливается к жизни там во второй части, а в третьей соглашается на проведение экспериментального «лечения», во время и после которого уже сам подвергается насилию – как со стороны своих бывших drugis, так и со стороны своих жертв.
Кубрик решился экранизировать эту историю максимально по книге, словно бы это был сценарий.
В целом, там действительно довольно живые сцены и эпизоды, которые без труда представляются в голове, и сам нарратив вполне линейный, как если бы это был роман-монтаж. Кстати, неплохой пример внутрикомпозиционного взаимодействия искусств в аспекте интермедиальности.
В общем, режиссёр позволял актёрам импровизировать, экспериментировал с разными углами съёмки, по ходу дела создавал идеи для той или иной сцены/локации и т.д.
В итоге кинолента вышла неоднозначной. Для 1971 года даже слишком – вероятно, это было нечто новаторское, смелое, рисковое...
Недооценённый шедевр – жуткий, мерзкий, полный страданий, но не позволяющий оторваться от просмотра, завораживающий... В особенности теми усилиями, которые приложил Кубрик, его съёмочная группа, а ещё – актёры.
Да. Малкольм Макдауэлл просто неподражаем в своей роли. Он буквально отдал всего себя. Причём ему так сильно досталось как в процессе самих съёмок (травмы глаз, трещины в рёбрах, унижения всякого рода, ещё он буквально чуть не утонул в сцене, где двое полицейских опускают его в корыто с грязной водой где-то в глуши, издевательства со стороны режиссёра, а ещё ему недоплатили обещанный гонорар!), так и после (за ним закрепилось амплуа социопата и харизматичного злодея, но помимо этого кинофильм оказался настолько скандальным, что его даже сняли с показов и запретили (!), позволив вновь пуститься в ограниченный прокат лишь в 2000 г.)
Фильм вызвал широкий резонанс – его и хвалили, и хаяли, однако со временем он приобрёл некий статус культовости, хоть он и не так известен, как те же «Космическая одиссея 2001 года» или «Сияние» – что тут говорить: Стэнли Кубрик определённо был если не гением, так мастером своего дела уж точно – невероятная глыба американско-британского кинематографа и искусства в стиле постмодернизма (либо в некоторых его аспектах).
Стоит отметить, что сам Бёрджесс к фильму относился двояко, склоняясь в сторону негативного восприятия. Впрочем, он и свою работу невысоко оценивал из-за того, что «роман слишком дидактичен, чтобы считаться произведением искусства. Писатель не должен проповедовать, он обязан показывать» (1986).
На премьерном для него показе в первые 10 минут он даже хотел покинул кинозал, однако правило хорошего тона (англичанин жеж!) ему не позволили, конечно. Но, насколько я поняла, игру Макдауэлла он оценил по достоинству.
Как и я. Изумительно проделанная работа.
Такой переход от властвующего на ночных дорогах жестокого садиста Алекса, до примерного хитроумного манипулятора Алекса и, после пыток, трансформация в неспособного постоять за себя, беззащитного и никому не нужного Алекса – бледной тени былого лидера хулиганской банды, постигшего кару в форме жестокости, которой он оперировал в начале произведения.
Всё возвращается бумерангом?
Что примечательно, несмотря на все аморальные поступки, что совершил протагонист, по каким-то немыслимым причинам всё равно начинаешь ему сопереживать, поскольку из всех персонажей Алекс единственный, кто вызывает какую-то симпатию (по сравнению с остальными, отношение которых в этом дистопичном будущем отталкивает и ужасает ещё больше, чем естественное поведение «героя-плохиша»). Потому что:
– его использовали в качестве подопытного материала для выполнения правительственной программы «у нас переполнены тюрьмы, надо что-то с этим делать» и посредством пыток привили отвращение к любому виду насилия, а также, ненароком [но с пугающим безразличием к человеческой личности], к его любимой классической музыке (в частности, к 9 Симфонии обожаемого Алексом Бетховена), т.е. по сути сделав его неполноценным;
– Алекс очевидная обуза [проблемный ребёнок] для своих родителей, которые в его отсутствие запросто отдали его комнату незнакомцу-квартиранту, и никак не препятствовали сыну, когда он в сердцах попрощался ними навсегда (т.е. его буквально выкинули из родного дома);
– им воспользовались сторонники оппозиционной группы, подпольно противостоящей правительству, доведя Алекса до попытки самоубийства, чтобы выставить его в роли «жертвы» дабы ослабить текущий режим;
– его избивали все, кому не лень, и он был не в силах противостоять этому никоим образом;
– ближе к концу книги министр посетил Алекса в больнице и вновь предложил [скорее психологически надавил] «стать друзьями», чтобы восстановить в глазах населения и СМИ «доброе имя».
Причём жизнь и мнение самого Алекса явно никого не интересуют (в книге он пытается задавать этот вопрос окружающим «а как же я? а что же со мной? Я что, по-вашему, заводной апельсин?, однако никому нет дела, кроме как до своих корыстных целей, личной выгоды или вендетты).
Разумеется, Алекс заслужил наказания. Он совершал дикие вещи, не испытывая ни малейших угрызений совести, не испытывая сочувствия к своим жертвам – он получал удовольствие от своих действий, он наслаждался.
И всё-таки...
И всё-таки да, роман не оставляет равнодушным.
Н-да...
***
Киношный Алекс, in my opinion, лучше книжного (по всей видимости благодаря харизме Макдауэлла и смягчению сюжета Кубриком). И да, на мой взгляд это одно из сильнейших и оригинальнейших произведений в мире литературы и кинематографа. Странно, но факт.
***
Спасибо, что дочитали досюда! Буду очень рада лайку и отклику, поскольку интереснее делиться друг с другом мнениями!)