Вот перевязанные полотенцами дружки жениха, подъехав к дому невесты, колотили в ворота, стреляли в воздух из ружей, бросали в калитку заранее припасённые горсти мелких монет и конфет, которые радостно собирала соседская малышня, – только после этого жениха пустили во двор. Крёстная вывела невесту, следом выносили приданое, а дальше – поездка в другую, теперь уже родную деревню, где начался многодневный пир в доме жениха. Венчались только в больших сёлах, где был храм. В остальных деревушках ждали, когда приедет батюшка, окормляющий лесной край, и тогда сразу несколько пар венчались, причём иногда батюшка сразу и дитя родившееся крестил.
Об этом с юмором рассказывали сами жители деревушки:
Приехавшего по зимнику окормлять дальнюю паству батюшку спрашивает свёкор:
– Батюшка, это плохо, что у сына с невесткой ребёнок родился до свадьбы?
Священник крестит мужика и отвечает:
– Да как бы он в вашей глуши мог узнать, когда должна быть свадьба?
Сразу после того, как невеста приезжала в новый родной дом, в первый день гуляла родня и молодёжь, друзья и подруги жениха (верoс пу) и невесты (гoтыр пу). Но перед этим новая молодая хозяйка подходила к печи.
Печь в избе была чисто женским местом, центром жизни женщины, да и всей семьи. Мужчина прикасался к печному огню только один раз, самый первый – очевидно, так коми подчёркивали всё-таки первенство хозяина, именно он в новой избе сам складывал дрова в печи, причём уложено должно быть три ряда по три полена, после этого хозяин возжигал огонь от углей, взятых из старой печи или принесённых из дома родичей – отца, дяди, брата, но потом муж передавал власть над печью и огнём своей жене.
Мастер, умеющий складывать печь, воспринимался так же, как кузнец – он знается с чудесными силами, и эта частичка волшебства передавалась хозяйке: она могла, выхватив пылающее полено из печи, прогнать злого духа и даже отогнать болезнь. Больного ребёнка, запеленав, на лопате, которой доставали из печи хлеб и пироги испечённые, укладывали в печь на солому, чтобы печь-матушка забрала хворь и дала силы. Невеста, входящая в чужой для неё дом, с поклоном трогала печь, словно знакомясь с ней, и обязательно произносила ритуальную для коми фразу: «Здесь буду жить, здесь кушать», – после чего старшая в роду женщина подавала молодой еду из печки, которую обязательно нужно было попробовать и похвалить, обращаясь и к хозяйке, и к печке. Огонь из своей печи никогда не передавали в чужую семью – это грозило тем, что волшебная сила печи тоже могла уйти. А самый большой позор ждал хозяйку, если у неё угасал огонь в печи и нужно было идти к родне за углями!
После этого знакомства начинался пир!
Были обязательные поклоны родне жениха, демонстрация приданого, пожелания множества детей, крепкого здоровья… но было и множество дурачеств, молодёжь придумывала как можно больше смешных нескладушек, у жениха старались украсть пояс, невесте подсунуть в тарелку хвост белки…
Перед молодыми в их общей миске лежали варёные яйца, глухариные или тетеревиные гузки (об этом должны были позаботиться друзья жениха), обязательно горсточки зерна – всё то, что напоминало о зарождении, о потомстве. Вечером молодых с шутками да прибаутками, с пожеланиями (иногда весьма солёными) вели в амбар, где семья жениха уже приготовила свадебную постель.
Даже если трещал мороз, молодых укладывали всё равно в амбаре – нагреются друг об друга!
Прямо на стопку снопов стелили холстину-простыню, которую по обычаю должна была соткать сама невеста, клали подушки, ей расшитые. Потом вежань закрывала двери амбара, дружки жениха до утра не спали, отгоняя нечистых, которые могли помешать.
Никто из родни или пронырливых соседок не проверял, есть ли на брачной простыне пятна – у коми не было обязательного требования невинности невесты во что бы то ни стало. Да и беременность невесты или нечаянно появившийся до срока ребёнок препятствиями не были, больше того, над женихом весело смеялись:
– Наш-то вон какой молодец, успел и не промахнулся!
Да и невеста появившимся животом доказывала: она готова трудиться над пополнением рода!
Второй день начинался с того, что с поздравлениями приходили старики-соседи, молодая должна была мести пол, мыть посуду, а ей все мешали, толкали, сыпали мусор, жених молодую жену защищал, но неожиданно кто-то из гостей мазал жениху лицо сметаной, причём нужно это было сделать так, чтобы жених не ждал (хотя он знал об этом обряде и остерегался, но в том и была главная задача хитрого старика, который отводил глаза жениху и ловко отправлял ему в лицо хорошую ложку сметаны!)
Невеста должна была показать хозяйственность и заботу, быстро вытереть жениха (а если брак был желанным, по совместным чувствам, а не по воле родителей, то невеста просто слизывала сметану со щёк любимого – тогда старики заключали, что молодому повезло, жена будет любящая, горячая!)
Третий день был пирожным. Молодая жена вставала самая первая и начинала печь пироги – нужно было угостить свекровь и свёкра своими, самыми вкусными пирожками. Потом опять приходила родня, соседи, пробовали пироги, потом родители молодой прощались с дочерью, а новая родня благодарила отца и мать за хорошую дочь, хозяйку и мастерицу.
Теперь главной заботой молодой была беременность – коми искренне считали, что без ребёнка семья ненастоящая. Родители мужа оберегали беременную сноху от тяжёлых работ, гибель первого ребёнка считалась страшным грехом семьи, а рождение здорового, крепкого малыша – знаком, что счастье пришло в дом. Беременная должна была как можно дольше скрывать беременность, объясняла соседям, что муж её так хорошо кормит, что она поэтому и толстеет – считалось, что чем меньше людей знает о беременности, тем спокойнее будут роды.
Мать или свекровь втыкали в ворот и в подол рубахи беременной иголки, чтобы злые взгляды, нечистые наговоры отлетали, уколовшись, но самым надёжным считалось, если беременная надевала на тело или пояс мужа, или кусочек сети, которой он ловит рыбу, или (если беременность протекала трудно) крестик мужа, а сама отдавала ему свой.
К беременной относились в семье предельно заботливо, вся родня ждала появления нового члена котыра (рода), поэтому любая прихоть беременной (особенно капризы в еде, в питье) сразу же выполнялись, считалось, что это сам ребёнок просит. Но к причудам относились с юмором, и мать долго вспоминала и детям рассказывала, как кот из амбара пришёл утром с мышью в зубах, и тесть ласково спросил: «Дочка, кысук тебе еду принёс, сейчас будешь есть или в обед?»
Было множество примет, по которым пытались предсказать, мальчик родится или девочка. Подружки, заплетая невесте две женские косы, старались заметить, какая будет заплетена первой: правая сулила первенца-сына. Если весной женщина в траве первой увидит лягушку, то будет сын. Старухи разглядывали живот беременной: острый живот обещал мальчика, а круглый, расплывающийся по бёдрам – девочку. Если первой родилась дочка, вежань советовала для следующего ребёнка любить мужа только по утрам, на рассвете, при первом солнечном луче, потому что луна – знак женский, луна девочек дарит, а солнышко – мальчиков.
Отец сам делал колыбель малышу, её бережно хранили, чтобы она не пустовала – считалось, что дети, выросшие в одной колыбели, будут и взрослыми любить и беречь друг друга и заботиться о родителях.
Рожать женщина уходила в баню, которую топили и застилали соломой. Ей помогала вежань – крёстная. Чтобы роды шли легче, и в доме, и у родных, и у добрых соседей старались развязать все возможные узелки, свёкор даже снимал с себя пояс (для коми мужика ходить распоясанным было просто неприлично, но в такой день все думали только о роженице). Рождение ребёнка воспринимали как приход из иного мира, поэтому роды были явлением священным, а роженица пользовалась великим уважением, в её присутствии запрещались все ссоры, грубые слова.
Вежань принимала ребёнка, гöгинь-повитуха обрезала пуповину, причём старались перерезать отцовским ножом на прикладе ружья, чтобы вырос хорошим охотником, а у девочки обрезали на веретене, на прялке, чтобы была рукодельница, вежань присыпала ранку золой из родной печи и с этого момента становилась для малыша второй матерью – она пустила его в наш мир! Чтобы установилась особая связи ребёнка и отца, вежань заворачивала младенца в старую, тщательно выстиранную рубашку отца – теперь отец будет всегда любить сына или дочь.