Сергей Гуленков о долге, братстве и возвращении
У него четкая позиция: никто ничего никому не должен, но каждый вправе взять ответственность за свою судьбу на себя. Он не принимает всерьез психологов, но верит в труд и поддержку настоящих братьев по оружию. Помогает другим бойцам адаптироваться, находит для них работу и старается вытащить тех, кто сбился с пути.
Этот материал — о том, как бывший боец Вагнера Сергей Гуленков вернулся к мирной жизни, почему ветераны так тяжело адаптируются и что можно сделать, чтобы они не остались один на один с тяжелыми воспоминаниями.
СВО: испытания, которые оставляют след
— Вы ушли в зону СВО добровольно...
— Это было осознанное решение, без сомнений. Если не мы, то кто? Начинал стрелком, потом был пулеметчиком, позже доверили командование группой. Бои в Бахмуте-Артемовске… Работа на зачистках, эвакуация мирных жителей, ночные штурмы — всего хватило. Там нельзя расслабляться, нельзя думать, что у тебя еще будет шанс. Либо ты собран и делаешь свою работу, либо ты труп.
— Что стало самым тяжелым испытанием?
— Самое тяжелое — видеть, что происходит вокруг. То, что показывают в новостях, — это одна десятая от того, что на самом деле творят украинские военные. Они бросают своих раненых, отступая, оставляют людей на растерзание. Мы вытаскивали мирных, которых они использовали как живой щит. Украинские военные отступали и даже не пытались эвакуировать людей. Они забирали машины, еду, оружие, а мирных оставляли разбираться с последствиями.
— Были ли наемники?
— Да, и немало. Поляки, французы, англоговорящие. Мы их слышали по рации, видели в плену. Им эта война не нужна, они приехали зарабатывать, убивать за деньги. Это совсем другой тип врага — у них нет привязанности к этой земле, у них только контракт.
— Какое отношение к российским бойцам?
— Я видел и страх, и ненависть. Нам рассказывали пленные: украинцам внушают, что мы звери, что мы будем их пытать, убивать. Потом они попадают к нам, видят, что никто не издевается, что им дают воду, еду, вызывают врача. А они стоят, хлопают глазами и не могут понять, почему мы их не расчленили, как им рассказывали в частях.
— Какие эмоции остаются после всего пережитого?
— Это опыт, который нельзя просто выключить. Он остается в тебе, в твоих привычках, в снах. Война учит главному — твои люди важнее всего. Мы там не за себя бьемся, а друг за друга. Вот это братство, это доверие — оно настоящее.
Ранения: когда главное – идти дальше
— Вам удалось вернуться без ранений?
— Две контузии и ноги перебиты. Первая контузия — два месяца спустя после прибытия в Бахмут. Нас обнаружил вражеский беспилотник, начали работать артиллерией. Я был с пулеметом — самый тяжелый, поэтому возвращался в блиндаж последним. Снаряд прилетел рядом, меня откинуло взрывной волной. Тогда особо не понял, что произошло — «прокапали» и в строй. А вот с последствиями второй контузии до сих пор разбираюсь...
— А с ногами что случилось?
— В Бахмуте надо было перебежать улицу — что-то вроде нашей Абаканской, четыре полосы. Двое первых перебежали, мы шли второй двойкой. Только побежал — слышу «выход». Потом еще один. Рухнул в небольшую воронку, но не вошел весь, вот ноги и посекло. Я их сначала вообще не чувствовал, думал, открою сейчас глаза — а их нет. Потрогал руками, чувствую, кровь, значит, ноги на месте. Встал, побежал дальше. В бою как? Можешь двигаться — значит, ты в строю. Так до конца контракта перебинтованный и ходил. Позже, когда уже домой вернулся, выяснилось, что привез в ноге два камня: кожа над ними затянулась, они и вросли в тело...
— Как вам удалось так быстро вернуться к обычной жизни?
– Спасибо отцу, он так загрузил работой, что времени на переживания не осталось: дела, люди, ответственность. Работа предпринимателя не оставляла места для рефлексии, когда ты постоянно в движении, прошлое отступает.
И сейчас я понимаю, что это было лучшее, что мог для меня сделать отец. Именно это помогло не застрять в том, что было там.
— И все же восприятие жизни после войны изменилось?
— Разительно. Ты привыкаешь к другому уровню отношений, где люди не бросают друг друга, где можно не спрашивать, но знать: тебя прикроют, помогут, вынесут, если надо. А возвращаешься — и этого нет. Каждый живет своей жизнью, и твои истории, твой опыт для них далеки и непонятны.
Здесь обсуждают кредиты, новые гаджеты, жалуются на цены в магазинах. Или сводят счеты с жизнью из-за того, что девушка бросила. А ты после всего пережитого на войне смотришь на все это и реально не понимаешь, как вообще можно переживать из-за таких вещей! Ты знаешь цену жизни.
— Думаете, поэтому ветеранам трудно вернуться к обычной жизни?
— Им кажется, что здесь они не нужны. Кто-то просто не может перестроиться, уходит в алкоголь, потому что в затуманенном сознании хотя бы мысли не мучают. Мирные психологи не в состоянии помочь ветеранам войны. Ветеранам нужны свои. Те, кто понимает без слов. Поэтому мы сами друг друга вытягиваем. Разговором, делом, поддержкой.
Ответственность за своих
— И вы решились возглавить Красноярскую краевую общественную организацию ветеранов боевых действий «Сибирь» в Минусинске и Минусинском районе?
— Да, потому что ветераны боевых действий не должны оставаться один на один со своими проблемами. Есть семьи погибших, которым нужна поддержка, есть ребята, которые вернулись и не знают, с чего начать новую жизнь. Это не вопрос чьей-то доброй воли — это необходимость. Если не заниматься этим целенаправленно, многие просто окажутся за бортом. А так — мы вместе, мы рядом, и у нас есть общее дело.
Кроме автопробегов, участвуем в памятных мероприятиях, встречаемся со школьниками, рассказываем, за что воевали и почему нельзя забывать тех, кто не вернулся. Это не просто слова. Семьи погибших должны знать, что их сыновья, мужья, отцы – герои, и общество ценит их подвиг. Да и для вернувшихся ребят это тоже важно, каждый из них понимает, что его путь не оборвался, а продолжается.
Поддерживаем по-разному: с оформлением документов, выплат, с решением бытовых вопросов. Иногда это банальные вещи: привезти дров, починить забор, помочь с машиной. Но главное — не дать человеку остаться одному. После войны самая большая опасность — пустота. Когда вокруг тишина, а в голове шумит прошлое, многие просто не выдерживают. Поэтому работа — не просто способ заработать, а возможность держать себя в руках, не уйти в запой, не застрять в мыслях. Работа дает точку опоры.
Куда двигаться дальше?
— Какой следующий шаг? Что необходимо, чтобы ветераны СВО могли прочно встать на ноги?
— В первую очередь нужно больше возможностей для работы. Когда человек возвращается, ему важно быть занятым, встроиться в систему, где он нужен. Сейчас многие бойцы после СВО оказываются в подвешенном состоянии: кто-то не может найти себя, кто-то не хочет мириться с реальностью, где зарплата в десятки раз меньше той, что он получал, находясь «за ленточкой».
— Вы говорили о создании производства БПЛА. Это часть такого пути?
— Да. Сейчас беспилотники — это будущее. По своему опыту знаю, насколько они важны в бою, как сильно меняют тактику и стратегию боя, как сохраняют жизни наших бойцов, прикрывая их сверху во время задания. У нас есть 3Dпринтеры, есть специалисты, обладающие необходимыми знаниями. Производство поможет, во-первых, отправлять на фронт оборудование, в котором нуждаются бойцы, а во-вторых, занимать интересным и важным делом возвращающихся с фронта ребят. Трудотерапия в кругу своих — это работает лучше, чем любые адаптационные программы.
В других регионах – в Новосибирске, на Дальнем Востоке – такие проекты уже работают, при поддержке властей, конечно. Надеюсь, и нам администрация города пойдет навстречу и поможет с выделением площадей для производства.
— Сергей, в завершение интервью хочу спросить: какой момент на фронте окончательно дал вам понять, что иначе быть не могло?
– Девочка, лет десяти. Маленькая, худенькая, я нес ее на руках – эвакуировали с двумя бабушками из зоны боевых действий. Ее голова была вся в осколках стекла и бетона, но она не плакала. Когда же рядом рвануло, мы все дернулись, пригнулись, а она даже не моргнула: привыкла. А ведь ребенок не должен привыкать к страху, к разрушению, к тому, что вокруг гибнут люди. Он должен бояться, потому что страх — это инстинкт, который говорит: так не должно быть. Но если ребенок перестает бояться, значит, он больше не верит, что может быть иначе.
Именно тогда я понял: мы и воюем здесь за то, чтобы кто-то другой не знал, что это такое. И вытаскиваем таких, как она, из этого ада. Чтобы у них был другой мир, в котором не нужно замирать при взрывах.
Я хочу верить, что однажды в приграничье с Украиной, в ЛНР и ДНР дети будут вздрагивать только от неожиданных сюрпризов, а не от звуков войны. Что их детство будет наполнено мечтами, а не страхом. И если я и мои собратья по оружию смогли приблизить этот день, значит, все было не напрасно.
Елена ВЕРНЕР
Материал опубликован в выпуске «Власть Труда» №8 (18.715) от 20.02.2025