Когда мне исполнилось семнадцать, а до заветной отметки совершеннолетия оставались считанные месяцы, словно мрачный призрак, нависла над моей судьбой неудача зимней сессии. Сердце тревожно колотилось в груди, когда я осознавала неизбежное: известие об отчислении из музыкального училища станет последним ударом для моих родителей. Они уже давно привыкли решать проблемы кулаком, и я понимала — этот раз будет особенно жестоким.
Наша семья жила в подмосковной тишине, где снаружи всё казалось таким спокойным и упорядоченным. Непьющие родители изо всех сил старались обеспечить троих детей всем необходимым, жертвуя собой ради нашего будущего. Моя старшая сестра, ставшая звездой консерватории в далёкой Казани, служила примером успеха. Она закончила то самое музыкальное училище, в которое меня отправили следом, как верную преемницу её пути.
Учёба в этом месте вовсе не привлекала меня, но выбора у меня не было. Родители настояли на поступлении, и, хотя я пыталась провалить экзамены, преподаватели, памятуя о блестящих успехах сестры, буквально вытаскивали меня из болота посредственности. Так, сдав вступительные испытания, я оказалась втянута в водоворот музыкальной жизни, который казался мне чуждым и тяжёлым.
Нельзя сказать, что меня принуждали заниматься нелюбимым делом. Если бы я могла выбрать, то предпочла бы другое музыкальное училище — в самой Москве, и не на инструментальном отделении, а на вокале. Но судьба распорядилась иначе. Впрочем, несмотря на строгость воспитания, нельзя сказать, что меня избивали каждый день. Родители просто продолжали традицию, заложенную поколениями: их били, и они считали это нормальным. Не было злобы или обиды в моём сердце — ведь я прекрасно понимала, что заслуживала наказания своими выходками и шалостями.
В один январский день, получив стипендию за последний месяц, я решилась на побег. Первой остановкой стала Казань, где жила моя сестра. Она сдала сессию и вскоре уехала домой, оставив меня одну. Чтобы избежать подозрений, она сообщила родителям, что я остаюсь погостить у неё. Однако спустя всего пять дней пришёл тревожный сигнал — телеграмма с требованием немедленно вернуться. Подозрения пали на сестру, что она все рассказала, и мне пришлось отправиться обратно в Подмосковье.
Но возвращаться домой я не собиралась. Судьба свела меня с хорошей знакомой, которой я открыла свою тайну. Её друг получил квартиру благодаря стараниям своей матери, но жил там лишь иногда, оставляя жильё в распоряжении друзей — семейной пары с маленьким ребёнком. Узнав о моём положении, подруга предложила мне поселиться вместе с ними. Это предложение стало для меня настоящим спасением, возможностью обрести собственный уголок, пусть и временный, но столь необходимый в тот сложный период моей жизни.
Когда я приехала к нему домой, где он жил вместе с матерью и бабушкой, он отвез меня в свою квартиру. Там обитала семейная пара, которую я тоже немного знала — девушка была моей ровесницей и забеременела еще в восьмом классе. Ее семья оставляла желать лучшего: мать и отчим злоупотребляли алкоголем, а экзамены она сдавала уже на поздних сроках беременности.
Еда у нас появлялась благодаря друзьям, которые приносили её из дома. Поверьте, тех, кто хотел провести время в доме, где отсутствовали родители и был полный простор для самовыражения, всегда хватало. Поэтому еда, водка, самогон и сигареты у нас никогда не заканчивались.
Ребенок этой пары стал для нас чем-то вроде сына полка. Да, понимаю, звучит странно, но именно так мы его называли. Как же иначе? Когда его родители напивались, я брала малыша на прогулку. Играла с ним, следила за ним, и не только я — многие хотели поиграть с ребенком. Тогда я почти не пила.
Компания собиралась у нас почти ежедневно. Парни зарабатывали случайными заработками, приносили еду и алкоголь. В квартире одновременно проживало от пяти до десяти человек, но постоянными жителями были только семейная пара и я. Хозяин квартиры, видимо, имел на меня планы и однажды предложил жить вместе, пообещав выселить пару с ребенком. Но я отказалась: мне было всего семнадцать, ему двадцать четыре, плюс у него иногда случались приступы эпилепсии. К тому же, его мать имела проблемы с алкоголем, и наследственность тут далеко не последний фактор.
В той квартире я провела полгода, где, кстати говоря, встретила своего будущего мужа. Важно отметить, что квартира находилась совсем недалеко от родительского дома — буквально через дорогу, однако мои родители ни разу меня там не видели.
Однажды, примерно через полгода, я столкнулась с мамой в магазине. Мы встретились лицом к лицу. Никогда раньше я не видела столько ненависти в глазах другого человека. Мама сказала: «Через пять минут будь дома!» Я послушала её. Собрала свои вещи и вернулась домой. О том, что произошло дальше, рассказывать не стану. Бесконечные разговоры, каждый день одни разговоры.
Хочу сказать одну важную вещь: мне было совершенно всё равно, что чувствовали родители, когда я ушла. Понимаете? Именно это слово подходит лучше всего. Как они переживали мой уход — об этом я даже не задумывалась. Позже я узнала, что мама принимала седативные препараты, дважды вызывали скорую помощь. Я подозревала, что меня ищут, но мне было глубоко безразлично, как живут родные. Главное, чтобы без меня.
Теперь, годы спустя, я осознаю, сколько боли причинила своим родителям. Неоднократно просила у них прощения, но утраченные нервы и здоровье вернуть невозможно.
Возможно, прозвучит жестоко, но скажу родителям, чьи дети сбежали: скорее всего, вашим детям до вас нет никакого дела. Не потому что вы плохие, а потому что в этот период их волнуют другие проблемы.
Не хочу отговаривать родителей трудных подростков от поиска, но знайте: чем дольше дети находятся вне дома, тем больше шансов, что вскоре они вернутся. Вспоминаю, как через пять месяцев свободной жизни я стала безумно скучать по родителям. Это правда.
Не ведаю, принесет ли моя история утешение или же, напротив, вызовет тревогу, посему заранее прошу прощения. Но убеждена: строгость и угрозы лишь усугубляют ожесточение беглецов. Потому важно говорить с ребенком, а не подавлять его, не запугивать розысками с собаками. Быть может, вволю нагулявшись, это чудо спустя месяц-другой само вернется домой. Не стоит дуть ребенку в попу, но и грозить не следует, коль не готов исполнить угрозу.
Сама не ведаю, где пролегает черта, за которой подростки утрачивают восприятие родителей как любящих и любимых. Однако твердо убеждена: все эти выкрутасы — побеги, истерики — порождены одной лишь нелюбовью. Даете все необходимое? Не поднимаете руку? Чего еще тебе надобно, несчастному? Дети чутко улавливают фальшь, когда слова расходятся с делами. И если так, то пиши пропало.
Благодаря работе с психологом осознала нечто важное: все мои поступки до двадцатилетия были направлены на обретение того, чего мне так не хватало от родителей, — их любви. Не формальных слов, не действий ради галочки. Мне требовалась простая человеческая любовь и внимание, и пусть ради этого пришлось пойти на крайние меры.
Есть еще один нюанс: в нашей семье я не единственная была беглянкой. Среди нас жили и благополучные ребята, и единственные дети, которых родители залюбливали до изнеможения, губя своей слепой любовью лучшие порывы души. Причины у всех разные, но финал один — уход из дома.