Он стал торопливо искать горло старухи... Только горло: так никто не услышит...
Любопытный рассказ-агитация - быть бдительным и осмотрительным.
Статья, опубликованная в газете КРАСНАЯ ЗВЕЗДА 6 февраля 1944 г., воскресенье:
У военной дороги
Павел Глушко был от природы смешлив. Когда на повороте шоссе Мирень—Житомир он увидел бородатого крестьянина с черным козлом на привязи, он даже попридержал грузовик, а потом и остановил его. Очень уж смешным ему показалось: оба — старые, у обоих — бороды и даже одежда одинаковая: на старике какие-то лохмотья, а у козла клочьями свисает свалявшаяся шерсть.
— Как дела, отец? — крикнул он, приоткрывая дверцу кабины и продолжая улыбаться.
Спрашивать, конечно, незачем было. Здесь, у поворота дороги, видимо, находилась небольшая деревенька, от которой теперь не осталось и следа. Человек с козлом бродили по пепелищу ее, вероятно, стараясь угадать, где же был их дом. Но огонь всё сравнял: черные бревна, черная земля, лиловое, спекшееся железо. «Собака бы дом нашла! — подумал Глушко, смотря на черного козла, который равнодушно и вяло бродил за хозяином, — а этот черт не понимает!»
— Проклятые немцы-бандиты сожгли нашу деревню!—помедлив, отозвался старик.
Глушко, конечно, и без того знал об этом. Но в словах старика не слышалось ни жалобы, ни просьбы о помощи — или так велико было его горе, или он догадался, что шоферу не в новинку видеть неприкаянных людей на дорогах немецкого отступления. И Глушко вдруг оставил свою смешливость.
— Иди-ка, папаша, сюда!—сказал он.
Глушко поднял сидение в кабине и вытащил из ящика полбуханки своего пайка. Старик, подергивая верёвку, на которой был привязан козел, не торопясь, приблизился. Глушко складным ножом отделил половину от своего пайка и дал ее старику.
Принимая хлеб, старик сказал о том, что вот недавно тут тоже проезжали военные грузовики с хлебом, но ему хлеба не дали.
— Это не наши! — ухмыльнулся Глушко и назвал воинскую часть, которой принадлежали эти машины.
И он уехал. Старик, повертев хлеб в руках, хотел было бросить его козлу, но, подумав, спрятал в сумку. Дернув козла за привязь, он пошел к пепелищу.
Был полдень. Выпавший снег не принес холода — с белых полей тянуло теплым ветром. Снег не таял на солнце, но лежал на земле как-то легко, непрочно, не по-зимнему. Шоссе было черно: машины — то одиночные, то колоннами — раздавили снег, перемешали его с грязью.
Старик прислушался: шли танки. Он привязал козла за обугленное деревцо и огляделся вокруг. Подняв с земли черную от копоти доску, он понес ее к полуобгорелой стене, возвышавшейся над пепелищем. Потом нашел еще две доски, еще три жерди от изгороди. Всё это он сносил к стене, наклонно прислоняя к ней, как бы делая остов шалаша. По шалаш надо было чем-то покрыть, и старик пошел собирать листы железа...
Он трудился, поглядывая на танки. Они шли на большой скорости, но, достигая поворота шоссе, чуть замедляли ход, разворачивая свои мощные, с облезлой окраской тела. Потом долго шли грузовики с пехотой, потом шла артиллерия...
Движение на шоссе отвлекало старика от работы, но всё же он откопал из-под углей и снес к шалашу пять скореженных от огня листов кровельного железа. Когда он принес шестой лист, около его зыбкой постройки стояла какая-то старуха. У нее было синее, в черных морщинах лицо. Одета она была в немецкую шинель. Рукава были длинны, и она их подогнула, выворотив грязную подкладку.
— Что, милый, стряпаешь? — глухим, каким-то отрешенным голосом, в котором не было любопытства, спросила она.
Старик не сразу ответил. Он с грохотом бросил железный лист и пересчитал, сколько теперь их у него.
— Проклятые немцы-бандиты, — сказал он, — сожгли нашу деревню.
— Ты из какой же деревни? — спросила она, тяжело выпрямляясь.
Старик смотрел на шоссе — там приближалась колонна грузовиков, но еще нельзя было рассмотреть, что находится в машинах. В ответ он что-то буркнул старухе. Она переспросила.
— Отстань! Я тебе говорил! — раздраженно сказал он, не отрывая взгляда от шоссе.
Теперь было видно, что это ехал просто обоз: в грузовиках лежали мешки, ящики, бочки. Старик быстро, повернулся к старухе.
— Что тебе здесь нужно? — он наступал на нее, опаляя злым, желтым блеском глаз; черные лохмотья на нем, казалось, пришли в движение.—Да, я жил в этой деревне! Да, это есть мой дом! Убирайся отсюда!
Женщина не отступила, не смутилась.
— В этом доме жили Лапшины, — в ее голосе была насмешка. — И я что-то отродясь у них такого квартиранта не видала!
— Ты сумасшедшая! — выкрикнул он, и тут старуха впервые заметила, что глаза у него не только злые, но и молодые. — Ты спутала деревни! Я местный житель, — упрямо повторил он. — Я вернулся в свой дом!
Старуха помолчала, оглядываясь.
— Всё может быть, всё может быть... — сказала она, собираясь уходить. — Чего кричишь! Уголь везде черный!.. Спутаешь... Наша деревня, значит, за тем поворотом, — запахивая на себе немецкую шинель, она вдруг заметила за развалинами козла. — Твой, что ль это козел?
— Да, это есть мой козел!.. Нет, ты не уходи! — вдруг, спохватясь, сказал старик. — Ты не будешь уходить!..
— Да мне-то спешить нечего... а вот у козла привязь ослабла. Сейчас убежит!..
Старик быстро, тревожно оглянулся. Когда он снова повернулся к женщине, в руках у нее был уже поднятый с земли кирпич.
— Я от тебя, мил-человек, и не собиралась уходить, — сказала она, предостерегающе поднимая руку с кирпичом. — Я себе камень приглядывала. Про дом я тебе сказала, теперь про козла еще скажу. Эту животную вся наша деревня в лицо знала!.. Что ты — сволочь, я вижу..- Объясни только, какой в тебе смысл? Если ты немец, так чего тебе тут на пепле делать?.. Старуха я — ну, любопытная...
Порывисто, по-молодому, отбежав назад, старик выдернул откуда-то из лохмотьев маленький револьвер.
— Стрелять ни к чему, — сказала старуха. — Красноармейцы с шоссе услышат— прибегут...
Он опустил руку: это верно. Женщина посмотрела на дорогу—по ней опять ехал обоз. Если помахать им, закричать — этот лохматый выстрелит. Но по шоссе проходили уже последние грузовики: они уедут, и тогда он в безопасности, уже обязательно... И чтобы предупредить выстрел, она кинула кирпич. Конечно, по-женски — не метко: вертясь, он хлопнулся в стороне, взметнув влажную золу. Она нагнулась за вторым камнем, но старик уже налетел на нее, выставив вперед руки со скрюченными пальцами. Он стал торопливо искать горло старухи... Только горло: так никто не услышит...
Старуха успела вскинуть голову и закричать. Но шоссе было уже пусто. Мир был пуст, и он уходил: крутясь, мигнуло небо, черная дорога, обгорелые бревна, легко-молодой снег... Мир уходил.
...В тот же день на допросе выяснилось, что этот человек — унтер-офицер германской армии Пауль Хоппе, 37 лет отроду, из города Гавельбурга. До войны содержал небольшую жестяную мастерскую. По вечерам играл на волторне в кинотеатре. Мечтал о музыкальном образовании. Написал марш «Мы идем, идем» и вальс «Хоровод незабудок».
Призван был в армию в конце 42 года. Служил во Франции, Дании, Норвегии. В роте, где он находился, были словаки и поляки. Ему поручили следить за их настроением. Проявил усердие и способности: предупредил пять случаев дезертирства и обнаружил восемь случаев незаконного общения солдат с населением.
На него обратили внимание органы разведки. Его послали в специальную школу. Среди преподавателей там был лейтенант Оскар Вальбе — молодой философ, научивший его многому. В школе его, Пауля Хоппе, стали обучать русскому языку — небольшой запас слов, но обязательно чистый выговор. Опять проявил усердие и способности. Его послали на практику в Южную Норвегию. Там его подсадили в лагерь к русским военнопленным. Вместе с группой в 14 человек он бежал из лагеря. Дорогу указывал он, ссылаясь на клочок карты, вырванный из иллюстрированного журнала. Карта изображала Северную Африку, участок у Бенгази, — но русские не могли прочесть немецких надписей на карте, и карта привела беглецов туда, куда надо: в полевую полицию. 14 русских были расстреляны.
Он получил недельный отпуск в Гавельбург, а затем в августе 43 года он был направлен на Восточный фронт.
Но не сразу его пустили в работу. Ему было приказано растить бороду, заниматься радиотехникой и жить в русских оккупированных деревнях. — присматриваться к жизни, к обычаям крестьян. Выдавал он себя за беженца из сожженного немцами села. Снова обнаружил усердие и способности: овладел техникой радиопередач и стал походить на старика-крестьянина. В роль вошел настолько, что советские партизаны решили убить его как изменника Родине, ибо он дружил с немцами («Посещать своих было необходимо, — сказал Пауль Хоппе, — так как практиковаться на радиопередатчике я мог только в помещении, занятом немцами»). Граната ночью была брошена в окно, но его в это время не было дома. После этого он перебрался в другой район и, поселясь в новой деревне, уже открыто не общался со своими.
Потом, когда его нашли подготовленным, перебросили на эту работу: он должен был после отхода немецких войск оставаться на месте и следить за передвижением русских частей. Он держался близ дорог, выдавая себя за крестьянина, бредущего в свое освобожденное от немцев село. Его несчастный вид и козел на привязи создавали естественный вид беженца. Ему уже попалось два-три разговорчивых человека, которые, не зная того, помогли ему уточнить сведения о передвижении русских частей. Но главнoe — это были его глаза и внимание. Ему удалось передать уже четыре радиодонесения. Пятое вот не удалось...
Это было вечером на допросе, а днем того же дня он еще сидел в подвале под бревнами и настраивал свой радиопередатчик на нужную волну.
Тут и нашли его три связистки, тянувшие провод через сгоревшую деревню.
Под обугленными бревнами что-то попискивало — уж не живое ли что осталось после пожара? Так и есть! На дне погреба, повернувшись лицом к девушкам, стоял старик в нищенских лохмотьях. Сколько таких людей, обглоданных немцами, бродят на дорогах и на дорожках войны!
- Проклятые немцы-бандиты сожгли нашу деревню! — хмуро сказал старик не поднимая глаз на связисток, которые стояли над ним. — Я вот нашел себе это жалкое убежище, чтобы кое-как укрыть свое тело от непогоды.
К чему это он говорит? Разве не видно без того? Девушки отвернулись — молодость не мудра: если есть чем помочь — помогут, если нет, — утешительного слова не найдется. Только одна из них — узколицая, с тонкими губами, чтобы переменить разговор, спросила:
- А что, дедушка, тут попискивало? Старик ответил, что не знает, не слышал.
И так бы девушки ушли от этого бездомного, но выдал пустяк: старик, отвечая, чуть отодвинулся назад, как бы что-то загораживая собой.
...Связистки вывели старика на шоссе и стали ждать машины в тыл. Скоро показался порожний грузовик. Девушки дали знак шоферу остановиться.
— Немца, поймали! —воскликнули они дружно и весело, как только машина остановилась.
- Вон как! — удивился шофер, вылезая из кабины.
— Вместе с радио! — польщенные его удивлением воскликнули еще более радостно и показали на ящичек, стоявший у обочины шоссе.
- А вы немца обыскали? — в голосе шофера была строгость.
— Оружие из рук отобрали, а в карманы не лазили! — ответила одна из связисток.
- Эх, вы, — шофер направился к старику. — Разве так дело делают!..
Еще не подойдя к нему, он узнал его и остановился. Он уж хотел было признаться, что дал этому человеку хлеба и даже что-то лишнее сболтнул ему, но спохватился. Однако невольно npоговорился:
— Тут еще черный козел должен быть! (Ник. МОСКВИН)
Несмотря, на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта. Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "Красная звезда" за 1944 год. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.