Мне очень нравились две коми притчи (можете назвать это анекдотом, но слова здесь подлинные, народные).
На коми языке женской детородный орган называется «МАНЯНЬ». Смешное слово, да? А умным людям нравится – оно со смыслом! «Ма» на коми языке – это мёд, а «нянь» – это хлеб. Понятно, почему у народа коми браки крепкие, а разводы редкие? Потому что у других женщин просто влагалище, а у коми бабы – манянь! А как назовёте, так и будет!
А ещё как-то двое русских поспорили о том, как называется на коми языке мужской половой орган. Один утверждал, что «ЧИЧ». А второй говорил: нет, «ТЮТЬ»! Проходила мимо коми бабушка, послушала спор и сказала: «Вы оба правы. Просто «ЧИЧ» – он гордый и стоит, а «ТЮТЬ» – понурый и висит».
Коми народ прекрасно понимает, что в жизни общества огромную роль играют отношения между мужчиной и женщиной, семейные прежде всего.
Жизнь коми семьи долгое время основывалась на традиционном разделении обязанностей мужа и жены, которые описывались старинной пословицей: «Баба и кошка в доме и кладовке, мужик и собака – во дворе и в лесу», – поэтому при рождении ребёнка соседи спрашивали: «Кого Бог дал, в тайгу ходить или печь топить?»
Очень важно, коми до последних лет не признавали матерной брани, хотя превращение республики в большую лагерную зону с особыми нравами мощно воздействовало, и прежде всего на молодёжь, но всё же сохранившееся у коми редкостно уважительное отношение к женщине влияло до последних лет и на молодых.
В маленьких посёлках и особенно в коми деревнях жизнь до последних лет очень нелегка и зависит от совместных усилий и мужа, и жены. Наверно, отсюда происхождение фразы, которую я услышал в адрес моего соседа: «Он свою бабу жалеет». Нет, слово «любит» не прозвучало, коми народ не сентиментален, но так уважительно было произнесено: жалеет, то есть берёт на себя основную тяжесть работы и заботы – вот высшая похвала мужу-коми.
И это легко объяснить порядком жизни коми семьи: мужик в лесу, месяц, два, три, добывает пушнину, иногда уходит на десятки вёрст, бывает, что мёрзнет и голодает, но вот возвращается – а дома порядок, дети ухожены, жена баню бросается топить, бельё свежее подаёт… как не расчувствоваться!? Дом у народа коми женщиной держался, отсюда и уважение к ней. Да, мужик – добытчик, но и баба – хозяйка! И так веками держались правда, справедливость и семья.
Когда мать заводила с дочкой разговор про свадьбу, девушка уже знала, что отец и дед уже ездили к соседям: и узнать, как рыба ловится, поговорить о делах, рассказать о своих новостях и (всё-таки прежде всего) посмотреть на парней, которым уже пришла пора жениться. Браки в одном котыре не разрешались никогда. Парни брали замуж девок только из соседних котыров, а девки из рода Ворона выходили замуж в другие котыры. Кто-то надует губы: «Фи, как грубо – девки!» – а это слово очень долго просто обозначало состояние: девка – баба – бабка! Гениальный Шолохов, жадно вбиравший народную речь и щедро наделявший ею своих героев, припечатал устами поварихи Куприяновны: «Пока подушку слезами по своему любимому не промочишь, не девка ты, а ветер в юбке!» Да и песня русская указала: «Красна девка выбегает и целует ямщика!»
Семья моей героини была большая, их котыр многолюдный и почтенный, известен далеко по Печоре. «Котыр» – это понятие очень древнее, в России уже забытое. Котыр буквально переводится как гнездо, выводок – это то, что у других народов называлось кланом, родом – группа родичей по отцовской линии, которые твёрдо признавали родство, жили по нормам старинного, даже древнего права, явно дохристианского, языческого, возможно, уходящего корнями в первобытнообщинный строй.
Родичи из одного котыра обычно в селе ставили избы рядом, а в деревне все составляли один большой род. Родичи вместе расчищали сенокосные луга, владели определёнными охотничьими угодьями, где ставили охотничьи избушки, лабазы для продуктов, для добычи, на реках вместе ставили «водж» – это заколы, преграды на небольших речках из жердей, куда заводили «кыйдӧс» – плетёные ловушки для рыбы.
Каждый котыр носил имя предка-основателя: их соседи выше по Печоре именовались «Тим Вась котыр», то есть род Василия Тимофеевича, соседи ниже именовались «Чукчи́» – род глухаря. Котыр матери носил имя «Кырныш» – ворон. Очевидно, это было воспоминание о древнем времени и о тотеме (животном или птице), который почитается и считается предком-основателем рода.
Любое общество устанавливает определённые нормы морали. По сути, эти нормы задают образцы поведения: поступай вот так, и тебя ждёт успех. Кстати, именно поэтому сейчас многие оказались в растерянности – традиционные, привычные, с детства привитые нормы поведения отброшены (будь хорошим тружеником, участвуй в общественной жизни, люби страну и жену – и будет зарплата, премия, квартира, крепкая семья! А новые никак не установятся – душа не принимает порядок, при котором символом успеха становится богатство любой ценой!) Коми держались традиционных взглядов очень долго.
Первые и самые главные нормы общества относились половым связям, и это понятно: если общество хорошо воспроизводит себя, если потомство сильное и здоровое, тогда будет всё остальное: сытость, достаток, «успехи в труде и личной жизни».
Род-котыр контролировал семьи и безоговорочно запрещал (как сейчас бы назвали) инбридинг – сексуальные близкородственные внутриродовые половые связи, то есть парни брали невест только из соседних родов, девушки уходили замуж из этого рода в другой, нарушители наказывались изгнанием. Конечно, были трагедии, когда парню нравилась девка из своей деревни, но родители никогда не разрешали такой брак. Не думаю, что какой-то местный колдун, гигант мысли и инстинктивный генетик, мог бы объяснить влюблённым губительность близкородственного скрещивания, но угроза изгнания из рода не была просто страшилкой. Православная церковь точно так же запрещала браки даже довольно дальних, но всё же родственников.
Да, порой случалось, что парень влюблялся в девку из их же рода – это была беда, старики такой брак не разрешали, и оставалось примириться с неизбежным запретом, забыть про свои чувства и выйти за того, кого отыскали родители...
Но был другой, трагичный путь: бросить всё и уйти, бежать с любимым, причём все соседи, жившие по таким же законам, не принимали беглецов, нарушивших вековые правила. Да, если беглецы добрались до соседней деревни, потом до другой, дальней, то им позволяли переночевать, кормили и давали хлеб и рыбу в дорогу, но жить не оставляли у себя. И это было совершенно справедливо.
Сейчас мы бы сказали, что в этих беспощадных законах была разумная целесообразность – род защищался от близкородственного скрещивания, от родственной крови, от браков среди носителей родственных генов, что вело к вырождению. Всё так, но как было жить несчастным влюблённым?!
Правда, закон, обычай рода был мудр и справедлив: если несколько лет спустя строптивые беглецы возвращались в свой котыр с поклонами, живыми и здоровыми, да ещё и со здоровым, крепким ребёнком, род принимал бунтарей – значит, есть сила, упорство, умение в этой семье, старики решали, что пойдёт такая пара на пользу всему котыру. Но бывали, рассказывали матери своим заневестившимся дочерям, и такие побеги из дома, после которых никто никогда больше не видел и не слышал о беглецах – вот, дочка, и думай, что дороже: послушать родителей и поступить по их совету или прожить полгода с милым, а там страшная зима в тайге, где никто не поможет (коми не знали пословицы: «С милым рай и в шалаше», – потому что очень хорошо знали, что такое зимняя тайга).
Но деревня, живущая древними традициями, была наполнена житейским смыслом: старики, передающие родовые обычаи, понимали, что молодые должны встречаться, знакомиться, узнавать друг друга, поэтому у каждого рода-котыра были свои праздники, родовые обрядовые игры, молодёжные развлечения.
Зимой свободного времени у молодёжи было больше, поэтому парни и девушки встречались на посиделках, которые по очереди начинались в семьях. На эти посиделки приезжали парни или прибегали на лыжах из соседнего котыра. Девушки приходили с рукодельем, парни приносили свои свечи, орехи, домашние пирожки, которые матери охотно пекли сыновьям, вспоминая свою молодость. Очень ценились на таких посиделках умение насмешить или рассказать страшную историю, потешить шутливой скороговоркой, прибауткой или песней.
А пока парни веселили девок историями, мудрая бабушка, сидящая на печи возле свечки, в разгар вечера «нечаянно» роняла принесённую парнями свечу и, ругая себя за неловкость, долго искала, как зажечь погасший фитилёк, громко приговаривая: «Да где же эти серники, не могу найти, вот же они, сейчас зажгу, вот и зажигаю!»
Когда, наконец, огонь загорался, у некоторых девушек оказывались подозрительно припухшие губы, но это говорило только о ловкости парней и о том, что какие-то привязанности уже появились. Да и мать, встретив вернувшуюся с посиделок дочку, оглядывала её, торопливо пробирающуюся к своей постели, и понимающе улыбалась, но тут же, сделав строгое лицо, говорила: «Смотри, гуляй, да себя не забывай! На надкусанную шанежку только голодный позарится!» Девка посмелее отвечала: «Клюнутая ягодка самая сладкая!» – и была права: у народа коми девушка, принёсшая ребёнка до свадьбы, не осуждалась, все были молодыми, а ребёнок – всегда радость.
Когда теплело, устраивались игры на воздухе, которые были приурочены к какому-то празднику, например, к Пасхе, Троице, Петрову или Ильину дню. Причём Петров день празднуется в разгар сенокоса, когда каждый миг дорог, казалось бы, работай и работай, забудь про отдых, такой день год кормит, но умные старики понимали, что посреди напряжённого тяжкого труда нужно дать людям чуть отдохнуть, разогнуть спину, повести плечами – мужики и бабы пировали, вынеся на высокий берег, чтобы ветер сбивал комара, столы с угощением, а парни и девушки наслаждались возможностью побыть друг с другом рядом. А потом опять бесконечная и весьма нелёгкая работа, но уже есть что ждать – осенью после уборки урожая и окончания летних дел перед осенним ловом рыбы и уходом парней с отцами на долгую зимнюю охоту коми играли свадьбы. Но до свадеб нужно было убедиться, что и девушка будет рада сватам, и родители не откажут.
На Пасху, потом ещё раз на Троицу выбиралась красивая поляна посредине между деревнями, чтобы всем было одинаково идти (и чтобы парни могли после гулянки проводить девушек, хоть ненадолго оставшись наедине). Водили хороводы, играли в «Пон да ур – Белку и собаку», в разбойники, «Кыйом-вийом» – охоту, и эти беготня, погоня, смена пар, общая суета давали возможность перекинуться парой слов, взять за руку, быстро обнять, невзначай прижаться, ведь игра позволяет… Так знакомились и вдруг узнавали, что вот эта девушка, Таньша, тебе никогда не даст себя поймать, а вот Коно почему-то её легко ловит, хотя ты сам Коно всегда обгоняешь… Так происходил выбор своих суженых-ряженых.
Именно на Пасху всегда ставили огромные качели из брёвен – гычан, причём сами брёвна готовили парни, и чем выше были качели, тем больше гордились этим парни, которые должны были ночью, втайне их принести из тайги, окорить, поставить. Рядом сооружали качели парни из другого рода, а старики шутливо сравнивали, кто поставил самые высокие. Это была хорошая проверка и честолюбия, и умения работать топором, и просто силы парней, будущих женихов – поворочай-ка брёвна! И какой-нибудь старик назидательно говорил победителям: «Качель повыше всех встала – и у тебя, когда нужно будет, тоже встанет, не сомневайся, проверено!» Парни хохотали, но ждали, ждали, когда же…
Девушки готовили верёвки для качелей, на этих верёвках подвешивали доску, на которую усаживалось до десятка девиц, два парня на концах доски раскачивали. Иногда качающимся давали плотный клубок шерсти или, для смеха, старый лапоть. Клубок и лапоть бросали в толпу, окружавшую качели. Тот, в кого попали, пропускал свой черёд качаться, но если поймал, то качался с девушкой один. Покачавшись, девушки должны были наградить парней: они их целовали и приговаривали: «Христос воскрес!» – это чтобы парни не думали, что их целуют от избытка чувств – нет, просто праздник, а так и целоваться вовсе не хочется, вот ещё, но ведь обычай!
Иногда парни озорничали: раскачивали девушек до тех пор, пока те не признаются, кого бы из парней они хотели в женихи. А самые отчаянные парни ставили качели рядом с большим стогом и, раскачавшись, спрыгивали с качелей прямо в стог.
У девушек тоже была игра, где проверялась и ловкость, и характер: через чурбак укладывали широкую доску, на концы этой игры-качалки – «Чеччалом» – вставали две девушки, и, раскачиваясь, по очереди подпрыгивали, стараясь с силой подбросить подружку. После прыжка снова попасть на доску было непросто, оступившаяся или упавшая вызывала смех окружающих, а парни поглядывали, кто же самая ловкая.
Молодые люди в этих играх выбирали себе пару по сердцу, а родители и все родичи примечали.
Потом засылали сватов. Нужно было выбрать момент, когда в сборе была вся семья, прежде всего нужны были дед и отец. Сват усаживался, дожидался, когда все выйдут к нему, и начинал с ритуальной фразы: «Телушку я отыскиваю, покупать пришёл». Отец так же по обычаю отвечал: «Есть у меня телушка, давай посмотрим». Девушка должна была пройти перед сватом несколько раз по одной половице, чтобы тот видел, что она не хромая, не горбатая. Если в семье считали, что жених подходит (а до этого старики обсуждали семью, куда войдёт невеста – не было ли у жениха в роду больных, убогих, не дай Бог, припадочных, всё ли в порядке с нравами и привычками жениха и его родичей), то невеста дарила свату для жениха вышитый ею платок.
После этого шёл обряд рукобитья: отец жениха и отец невесты в присутствии сватов обменивались рукопожатьем – никаких письменных обязательств у коми не было, и не потому, что много было неграмотных, а потому, что коми считали позором отказ от слова, невыполнение обязательства. На рукобитье отец жениха привозил вино и рыбник, причём важно, что рыбу поймал для пирога сам жених. Конечно, пирог с налимом хорошо, но пирог с нельмой или сёмгой – это уже совсем по-другому говорит о женихе!
Семья невесты принимала гостей, накрывая стол, и главную роль играла в дальнейшем свадебном обряде вежань – крёстная мать невесты. Именно она договаривалась о дне свадьбы, о приданом, о порядке поездки за невестой – считалось, что чем больше приедет за невестой друзей жениха и его родни, тем больше почёта молодым, поэтому старались свадебный поезд составить из нескольких повозок или саней, иногда десяток был в этом свадебном поезде. Вежань собирала подружек невесты на девичник, где девушка прощалась с прежней жизнью, вежань вела невесту в баню и переплетала с помощью подружек одну девичью косу на две женских, причём во время этого обряда и невеста, и подружки должны были причитывать – голосить о потерянном родном доме, о беззаботной юности, о покинутых подругах, а вежань, женщина опытная и знающая, не давала причитаниям прерваться, подсказывала новые слова и темы: прощание с матерью, с её советами и наставлениями, с батюшкой и его лаской, с заботливыми братьями, с печкой-заступницей. Считалось, что чем дольше девушка и подружки причитали, тем больше почёта невесте.
Потом приезжали за невестой, и начинался свадебный пир.