В 1852 году с Тарасом Григорьевичем встречался Уральского Казак, журналист, писатель, этнограф, художник Никита Фёдорович Савичев.
В запасниках областного краеведческого музея хранится портрет Никиты Савичева. Портрет выполнен карандашом. В правой руке Савичев держит ручку или кисточку, в левой руке чернильницу. Одет в светлую рубаху и в верхнюю одежду-сюртук с отложным воротником. Слева на рисунке надпись: «1852 г. Новоалександровское укрепление» и по центру надпись «рис. Ш». А на обороте рисунка надписи «Портрет этот нарисован в июне 1852 г. в Новоалександровском укреплении Тарасом Григорьевичем Шевченко» и «Портрет Никиты Федоровича Савичева в чине хорунжего. Подарен в войсковой музей Павлом Ивановичем Обратневым (1909)».
История этого портрета такова. В 1852 году Савичев посетил ссыльного Тараса Шевченко в Новопетровском укреплении на Мангышлаке. О знаменитом кобзаре Савичев услышал на Украине, где проходил службу. Там ему сказали, что поэт сослан куда-то в оренбургские степи. Приехав в Уральск, от офицеров Савичев узнал, что Шевченко отбывает ссылку на Мангышлаке в качестве рядового солдата. И он отправляется на Мангышлак. Свои впечатления от встреч с поэтом Никита Федорович описал в очерке «Кратковременное знакомство с Тарасом Григорьевичем Шевченко» («Казачий вестник», 1884).
Вот как описывает Савичев великого кобзаря. «Несмотря на то, что он был как-то сосредоточенным в себе, как будто необщительным, но при всем том был симпатичен, и все его любили; но более любили его солдаты. Шевченко не отделял себя от среды солдатской и жил с солдатами по-братски, просто. Солдатам это было любо, тем более, что они сознавали в нем культурного человека, сочувствовали его неуместному положению и за его человеческое с ними обращение платили ему тем, что в присутствии его не проявляли ни солдатского цинизма, ни вообще казарменных выходок, усугубленных особенно отрезанною от мира жизнью в степных укреплениях. Перед Шевченко солдатик являлся непосредственным, чистым и искренним человеком — по любви и уважению к Шевченко, которые он так же просто и безыскусственно приобрел. Я был уверен, что он имел и более обширное влияние на солдат и мог бы воспользоваться им для большего очеловечения их, из интереса, свойственного разумному и благородному человеку; но понимал, что его доброе, бескорыстное дело было бы истолковано совсем в противоположную сторону, сочтено за вредную пропаганду. Однако иного солдатика, желавшего выучиться грамоте, он, и то тайком, учил азбуке – и не более».