Говорят, что за каждым великим мужчиной стоит великая женщина, но редко вспоминают, чего им стоила эта роль музы и опоры. Когда 18-летняя Софья Андреевна Берс выходила замуж за 34-летнего Льва Толстого, она и представить не могла, что её жизнь превратится в бесконечный круговорот страданий, унижений и потерь. Их история не о великой любви, а о разрушительной силе одержимости и жертвенности. Об умной, талантливой женщине, отказавшейся от своих амбиций и отдавшей всю себя служению гению, и о гении, для которого чужая боль была всего лишь интересным наблюдением.
Вступление в семейную каторгу
Когда Толстой привез молодую жену в Ясную Поляну, она думала, что её ждет идиллия сельской жизни с любимым мужчиной. Но Лев Николаевич сразу расставил границы: вместо светских раутов – тяжелая работа по дому, вместо театров – ведение хозяйства и бухгалтерии, вместо беззаботного брака – безоговорочное подчинение.
Толстой заставлял Софью Андреевну не только вести его документы, но и переписывать за ним целые романы. Её белые, изящные руки, привыкшие держать перо и ноты, теперь раз за разом выводили его каракули, пока сам он погружался в философские размышления. Каждый день Софья расшифровывала и приводила в порядок то, что оставил на страницах её муж, забывший, что кроме него у неё тоже могла быть жизнь. Но если бы только в этом заключалась её жертва.
Без права на выбор: беременность или развод
Лев Толстой восхищался материнством – но не как процессом любви и заботы, а как инструментом подчинения. Он требовал, чтобы Софья рожала ему детей один за другим, несмотря на её слабость и рекомендации врачей сделать перерыв. После пятых родов у неё началась лихорадка, грозившая смертью. Но Толстой на это не обращал внимания. «Или рожаешь, или развод!» – жёстко заявлял он.
Так Софья рожала. И смотрела, как умирают её дети. Двое скончались в младенчестве, был выкидыш. Толстой, обладая аналитическим складом ума, наблюдал за этим процессом с философским интересом. В его дневниках не было горя, только размышления:
«Смерть Ванечки была для меня, как смерть Николеньки, нет, в гораздо большей степени, проявление бога, привлечение к нему. И потому не только не могу сказать, чтобы это было грустное, тяжёлое событие, но прямо говорю, что это (радостное) – не радостное, это дурное слово, но милосердное от бога, распутывающее ложь жизни, приближающее к нему событие».
Те, кто видел его в эти моменты, отмечали холодность в его взгляде, почти безразличие. Софья же, измученная постоянными беременностями и похоронами, чувствовала себя опустошённой. В её дневниках есть такие строки:
«Ах, как он мало добр к нам, к семье! Только строг и равнодушен. А в биографии будут писать, что он за дворника воду возил, и никто никогда не узнает, что он за жену, чтоб хоть когда-нибудь ей дать отдых, – ребёнку своему воды не дал напиться и 5-ти минут в 32 года не посидел с больным, чтоб дать мне вздохнуть, выспаться, погулять или просто опомниться от трудов».
Одержимость и предательство
Но самая страшная пытка ждала её не в деторождении и не в утрате детей. А в самой сущности её мужа. Софья Андреевна, пытаясь сохранить хотя бы иллюзию близости, читала его дневники. И обнаруживала там правду, которую предпочла бы никогда не знать.
В первых же записях, сделанных перед свадьбой, Толстой описал ей свою прежнюю жизнь: продажных женщин и крестьянок, с которыми он спал, фантазии, которые он с ними воплощал, и даже то, что в их доме служит замужняя крестьянка, от которой у него есть сын. Софья Андреевна в ужасе читала эти строки, а потом продолжала жить под одной крышей с этой Аксиньей, ненавидя её и мучаясь ревностью. Переехав в Ясную Поляну, Софья написала в дневнике о любовнице мужа:
«И просто баба, толстая, белая, ужасно. Я с таким удовольствием смотрела на кинжал, ружья. Один удар – легко. Пока нет ребёнка. И она тут, в нескольких шагах. Я просто как сумасшедшая. Еду кататься. Могу её сейчас же увидать. Так вот как он её любил. Хоть бы сжечь журнал его и всё прошедшее».
Но, возможно, ещё страшнее было осознание того, что Толстой никогда по-настоящему её не любил. Софья, отчаянно жаждавшая тепла и ласки, чувствовала лишь холодную отстраненность. Он мог не замечать её неделями, но когда писал, мог потребовать, чтобы она бросила всё и занялась его рукописями. А если она пыталась заговорить с ним о своих переживаниях, он лишь раздраженно отмахивался. «Теперь я вижу, как я его идеализировала, – запишет она много лет спустя. – <…> А мне теперь открылись глаза, и я вижу, что моя жизнь убита. <…> Проходят дни, недели, месяцы – мы слова друг другу не скажем. <…> Он не умел любить, – и не привык смолоду».
Отказ от собственности и бегство
Толстой был одержим поиском смысла жизни. В какой-то момент он решил, что богатство мешает духовному развитию. Казалось бы, благородная мысль, но не для Софьи и их многочисленных детей. Он решил отказаться от авторских отчислений и отписать всё имущество крестьянам, оставив жену без средств к существованию. Когда Софья стала возражать, он назвал её жадной и мелочной.
В отчаянии Софья бросилась в пруд, чтобы покончить с собой, но её спасли. После угрозы свести счёты с жизнью стали обычным аргументом в семейных скандалах. Толстой же отдалялся всё дальше. Он перестал подпускать Софью к своим дневникам, а она стала одержима их поисками. Каждую ночь она обыскивала его вещи в надежде найти хоть что-то, что докажет: он ещё не совсем от неё ушёл.
Но однажды он ушёл. 28 октября 1910 года, в возрасте 82 лет, Толстой навсегда покинул Ясную Поляну. Оставил записку:
«Не думай, что я уехал, потому что не люблю тебя. Я люблю тебя и жалею от души, но не могу поступить иначе...»
В тот момент Софья поняла: он сбежал. От неё. От семьи. От жизни, которую сам же создал. Через несколько дней его нашли на маленькой железнодорожной станции Астапово умирающим от воспаления лёгких, одиноким, окруженным чужими людьми, но без жены. Она приехала туда, но он велел не пускать её в дом. Сохранилась жуткая фотография, на которой Софья жадно всматривается в окно, за которым умирает её муж.
После смерти
Софья Андреевна прожила ещё девять лет. Она каждый день ходила на могилу мужа, будто надеясь, что он наконец ответит ей, что раскается, что снова примет её. Но ответа не было. Только холод земли. Перед смертью она скажет детям, что виновата перед их отцом, что никогда не переставала его любить и была ему верной женой.
Трагическая ирония их жизни заключалась в том, что Софья Андреевна действительно любила Льва Николаевича. Любила даже тогда, когда он ни во что её не ставил, оставлял без денег, унижал, отвергал. Любила, когда он отворачивался от их детей, не умея ни приласкать, ни утешить их, когда превращал её жизнь в ад.
А он? Кто знает. Возможно, где-то в глубине души он сожалел. Но его больше не было. Остались только его великие произведения, за которыми стояла великая женщина, отдавшая свою жизнь, чтобы они сохранились и дошли до нас.
