— Берегись!
Мисколь была уже опытной прыгуньей, и не стала оборачиваться на крик, а, наоборот, мгновенно упала на землю и прижалась к жесткой пожелтевшей от засухи траве. В ту же секунду за спиной бахнуло и что-то с жужжанием пронеслось у нее над головой.
Мисколь перекатилась в сторону. Бластер она выронила и теперь никак не могла нашарить, но пока она возилась в пыли, за спиной у нее раздался еще один глухой взрыв, потом какие-то стоны, а затем знакомый голос произнес:
— Все в порядке, Мис, вставай. Я их уделал. Хитрые оказались, гады.
Кинтес стоял в картинной позе, уперев плазменное ружье в бедро ноги, которой опирался на большую черную трубу с грубыми выпуклыми узорами по всей длине, лежавшую посреди груды деревянных обломков. Тут же рядом валялись несколько тел коренастых гуманоидов с длинными трехсуставчатыми руками и большими чешуйчатыми головами.
— Пороховая пушка! Надо же, — сказал Мисколь, отряхивая защитный костюм от сухих листьев, колючих семян и прочего мусора. — А я думала, у них тут еще бронзовый век. На соседнем континенте «гамбит бога» сработал как надо. Я бы предпочла, чтобы они обошлись без кровавых жертвоприношений, конечно, но фрукты были очень вкусные. Хорошо, что ты их засек, Кинт. Не хватало еще, чтобы меня подстрелили из такого чудища. Не самое удачное завершение Игры.
— Ха! — Кинтес небрежно закинул ружье за спину. «Умные» захваты костюма тут же сработали и надежно зафиксировали оружие. — Не родился еще примитив, способный застать меня врасплох. А вот тебе не мешало бы быть немного повнимательнее. Так в итоге можно и Переход проспать. Шучу, шучу, — с улыбкой сказал он, когда Мисколь уставилась на него яростным возмущенным взглядом. — Но все-таки, Мис, тебе надо быть осторожнее. — В его словах отчетливо послышалась нежность. — Я дорожу тобой, и не только как опытной прыгуньей и спутницей в Игре.
Мисколь ответила ему поцелуем.
— Надо двигаться, — сказала она. — И держаться подальше от дорог. Похоже, аборигены просто обожают устраивать на них засады, а до «прыгуна» нам еще полдня ходу.
— Ты права, как обычно, радость моя, — сказал Кинтес. — Извини, что втянул тебя в эту не слишком веселую прогулку. Но мне казалось, что уж в замке местного феодала точно найдется что-нибудь, что стоило бы прихватить. Кто ж знал, что он кажется столь неотесанной деревенщиной.
Мисколь нажала на несколько кнопок наручного терминала.
— Прости, дорогой, я знаю, что это неспортивно… Но я все-таки включу активный биосканнер. После этой передряги мне хочется хоть немного расслабиться и поболтать по пути обратно, а не высматривать дикарей с мушкетами за каждым кустом.
— Сколько у нас еще времени до Перехода? — спросил Кинтес куда более серьезным тоном. Они уже шли бок о бок между высоких стройных деревьев, с пушистыми мягкими иголками вместо листьев.
— Не беспокойся. У нас еще как минимум полдня в запасе, — улыбаясь, успокоила его Мисколь. — А что до того, что мы не смогли добыть здесь приличный трофей… У нас все-таки есть нефритовые подвески того императора варваров. Будет что показать на Малом Фестивале. И мы можем успеть найти еще один Пограничный Мир, если нам повезет. А этим дикарям все равно завтра придет конец. Даже хорошо, что они не успели создать ничего по-настоящему прекрасного. Не так жаль.
— Не нравится мне, когда мы подбираемся так близко к Переходу. Это уже не на шутку рискованно.
— И это говорит мне бесстрашный крутой Кинтес? — Мисколь пренебрежительно фыркнула. — Так это все всего лишь яркий фасад, за которым прячется обыкновенный трусишка?
— Этот «обыкновенный трусишка», между прочим, буквально несколько минут назад спас кое-кого от довольно неприятной смерти. Ради чего пришлось угомонить парочку особо агрессивно настроенных туземцев. Так что тебе лучше бы не слишком язвить, а то ведь я могу обидеться и в следующий раз немного не успеть...
За обменом шутливыми колкостями они без дополнительных происшествий дошли до «прыгуна». То ли туземцы расстроились или испугались незнакомцев со странным оружием, то ли у них не хватало сил, чтобы разослать патрули и засады по всему лесу, но больше Игроки никого не встретили, вплоть до того момента, когда вышли на открытую местность. Тут уже можно было окончательно расслабиться.
Аппарат стоял там, где они его и оставили. Высокотехнологичная конструкция выглядела до нелепого неуместно в развалинах старой заброшенной деревни. Элегантные обводы «прыгуна» как будто дополнительно подчеркивали убожество старых примитивных жилищ и дикость природы вокруг. В общем-то было не так уж важно, почему деревня опустела. То ли местный властитель (тот самый, что пытался изловить или уничтожить всех подозрительных незнакомцев в своих владениях) слишком закрутил гайки, то ли их выкосила какая-нибудь эпидемия. Какая теперь разница? Игрокам точно не было дела до жителей этой планеты-эфемера. Существовать ей оставалось меньше одного местного дня.
Вскоре до нее докатится волна фазового перехода вакуума, которая со скоростью света распространялась по Вселенной, уничтожая галактику за галактикой, звезду за звездой, планету за планетой, и местных аборигенов постигнет судьба бесчисленных разумных и неразумных существ до них.
Кроме Игроков, конечно.
Сколько бы Мисколь не подшучивала над Кинтом, она и сама чувствовала себя неуютно в такой близости от волны Перехода. Когда ты знаешь, что к тебе стремительно приближается волна абсолютного Небытия, сложно вести себя как ни в чем не бывало. Обычно от этого отвлекал поиск трофеев для фестиваля (а это была единственная причина для приближения к Переходу). После окончания поисков игроки стремились как можно быстрее убраться с обреченного мира.
Они уже сидели в «прыгуне» и настраивали свои нервные системы в резонанс друг с другом и гиперпространственными течениями и вихрями, когда внезапно обоих Игроков пронзила острая боль, шедшая из самых глубин их сущностей. Этот приступ ошеломил их и вывел из равновесия. «Прыгун» повинуясь своим растерянным хозяевам, вместо привычного направления на Фестивальный Узел нырнул в такие складки гиперпространства, которые редко кто осмеливался посещать. Аппарат завертелся, заметался и в конце концов вывалился в обычное пространство не на Фестивальном Узле, а в совершенно незнакомой ни одному из Игроков части Вселенной, в большой галактике, которую до сих пор еще никто толком не исследовал и, учитывая расширяющуюся Волну Перехода, даже не собирался исследовать.
Когда Мисколь и Кинтес пришли в себя, то увидели, что «прыгун» вышел на орбиту вокруг прилично выглядящей планеты. Даже более чем прилично.
У планеты была кислородная атмосфера, на ней была вода, была жизнь, и, судя по ярким огням больших городов на ночной стороне, жизнь эта давно уже переступила заветный порог разумности.
— Кто-то проиграл, — сказал Кинтес. — Совсем недалеко от нас.
— Да, — ответила Мисколь, все еще не до конца оправившееся от потрясения. — Это был самый сильный резонанс за последние несколько лет. Сильный игрок, и совсем недалеко от нас. Ты не знаешь, кто бы это мог быть?
Кинтес покачал головой.
— Нет. Кто же станет раскрывать свои планы, особенно когда до Фестиваля осталось совсем немного абсолютного времени? — Он помолчал. — Да и какая теперь разница? Игра была сыграна.
— Да. — Мисколь склонила голову и повторила ритуальную фразу прощания. —Игра была сыграна.
Кинтес сверился с показаниями приборов.
— Однако, как нас забросило. Этого места даже на картах нет, хотя, конечно, «прыгун» уже определил наше положение. На самом деле нам с тобой повезло — мы тут на безопасном расстоянии от Перехода. Как минимум пару световых лет.
Мисколь слабо улыбнулась.
— Ну хоть что-то, — сказала она. — Представь, что было бы, если бы нас выбросило в нескольких световых минутах. Я еще не готова к Завершению. Кстати, а планета выглядит неплохо. Уверена, что здесь найдется что-то куда существеннее корявых кусков нефрита.
Кинт внимательно посмотрел на нее.
— Мис, два световых года! Это же выходит за пределы разрешенного правилами. Нас могут дисквалифицировать!
— Сотрем данные из памяти «прыгуна», — пожала плечами Мисколь. — Скажем, что резонанс повредил. Такое бывает. Кинт, я за последние несколько часов дважды прошла на волосок от гибели! Мне нужна хоть какая-то компенсация. Я хочу славы на Фестивале, хочу, чтобы на меня все оглядывались. — Она умоляюще посмотрела на Кинтеса. — Пожалуйста! Давай хотя бы посмотрим, что тут есть.
Кинтес вздохнул. У Мисколь всегда получалось его убедить… Может быть, потому, что он и сам был не против идти навстречу ее желаниям, пусть даже и сумасбродным порой?
— Ну, хорошо, —сказал он и посмотрел на контрольный терминал. — У них тут довольно насыщенная, хоть и примитивная инфосфера. Даже спутники связи есть, представляешь? Посмотрим, что лингвопроцессор сможет из нее выжать. Сутки на обработку данных. Заодно определимся с местом посадки… Посмотрим, что тут у них есть интересного.
*****
Биогель одновременно приятно холодил руку и вызывал легкий зуд. Кибермед продезинфицировал и запечатал рану, и теперь оставалось только ждать, пока регенерационный биогель сделает свою работу. Ближайшие два дня Мисколь предстояло носить продолговатый герметичный рукав, закрывавший руку от запястья до локтя. Не слишком удобно, поэтому придется отказаться от вылазок хотя бы на это время.
Пуля прошла навылет, но все равно это было ужасно обидно. Ведь тот абориген даже не целился как следует, просто палил наугад в темноту, пока Кинт его не срезал. Мисколь ругала себя последними словами: нельзя так пренебрегать безопасностью! Однако азарт Игрока настолько ею овладел, что она практически позабыла основу основ: никогда, ни при каких обстоятельствах, не недооценивай аборигенов! Тем более, столь воинственных, как на этой планете.
Просто удивительно, как они умудрились развиться до такого уровня, не перебив друг друга по дороге. Этот мир, неожиданно технологичный для дозвездного уровня, был буквально напичкан оружием и казалось, что каждый житель, не считая разве что младенцев, умеет этим оружием пользоваться. Хорошо еще, что они пока еще не разработали энергетические виды, но и кинетического оружия тут было более чем достаточно.
И при этом они были настолько талантливым, что просто уму непостижимо! А ведь поначалу, просматривая контент в их инфосетях, Мисколь и Кинтес чуть было не разочаровались. Все было либо на примитивном любительском уровне, либо умышленно аляповатым и нарочитым. Вроде бы у аборигенов была в почете литература, но, учитывая немыслимое количество местных языков и то, что на Фестивале основное внимание всегда уделялось визуальным формам искусства, толку от этих залежей писанины для Игроков не было.
Но потом они натолкнулись на какую-то передачу о музеях аборигенов, и были просто ошеломлены великолепием и изяществом живописи и скульптур, которые в этих музеях хранились.
— Мис, с этим мы сможем участвовать в Игре на самом высшем уровне! —восторженно сказал Кинтес. — Ты понимаешь это? Таких ставок ни у кого не было уже очень давно.
— Я смотрю, твоя законопослушность стремительно улетучивается при виде хорошего трофея, — поддразнила его Мисколь. — Кинт, прими это как факт: ты такой же азартный и неугомонный игрок, как я. Как и все мы, если уж на то пошло. Иначе мы не играли бы тут в догонялки с Волной Перехода, а давно смылись, как вся Диаспора, на самые дальние окраины Вселенной, в надежде, что к тому моменту, когда Переход дойдет до тех мест, раса исчерпает свой срок существования.
Кинтес с улыбкой покачал головой.
— Неужели ты не согласен? — поинтересовалась Мисколь.
— Согласен, радость моя, куда ж мне деваться. Просто меня иногда поражает, насколько по-разному мы приспосабливаемся. Кто-то убегает так далеко, как только возможно, а кто-то непрерывно рискует, танцуя на грани Перехода, чтобы сохранить хоть маленькую частичку красоты. Но ради чего? Ведь все равно все будет неизбежно уничтожено. Переход неумолим.
— Расслабься, Кинт. — Мисколь улыбнулась, стараясь подбодрить партнера. — Нет смысла предаваться глубоким философским размышлениям, особенно сейчас, когда удача наконец-то нам улыбнулась. Если хочешь, мы можем убраться отсюда прямо сейчас, у нас уже достаточно трофеев, чтобы произвести фурор на Фестивале, но я бы предпочла еще немного тут побродить, когда моя рука выздоровеет. Они такие забавные, эти аборигены. Такая короткая жизнь, и такая энергия, прямо удивительно.
Кинтес посмотрел на хранилище для трофеев, в котором уже больше половины ячеек было заполнено шедеврами искусства удивительной местной цивилизации — энергичной, быстрой и склонной к беспричинному насилию.
— Как скажешь, радость моя, — ответил он. — Как скажешь.
*****
Большинство очагов возгорания уже удалось погасить, но в двух горящих полицейских броневиках на перекрестках все еще изредка разрывались боеприпасы. Поэтому пожарные просто выставили ограждение на изрядном расстоянии от машин, дожидаясь, пока можно будет подойти, не подвергаясь опасности.
Из-за этого комиссару Нильсену пришлось обходить весь квартал, чтобы добраться до заднего входа в складской комплекс. Когда-то давно это была фабрика по производству бумаги. Зданию было уже больше сотни лет, поэтому оно представляло собой весьма солидное кирпичное сооружение с толстыми стенами, а не жестяную коробку, собранную вокруг стального каркаса, как сейчас строили все подобные промышленные объекты. Несколько десятков лет назад бумажное производство переехало в более удобное место за городом (немало порадовав «зеленых» и местных жителей). Вскоре следом за ней отправились и все остальные окрестные заводы и некогда бурлившая жизнью промзона превратилась в пригород-призрак.
Конкретно это здание несколько раз пытались оживить чересчур оптимистично настроенные инвесторы, но из их идей ничего не вышло. Никому не нужен склад в заброшенной части города.
Нильсен в сопровождении двух спецназовцев осторожно свернул за угол, откуда уже открывалась прямой путь к задней складской эстакаде. На крыше здания через дорогу располагались несколько снайперов, но Нильсен их не видел (как и следовало ожидать). Зато полтора десятка бойцов спецназа, которые занимали позиции, позволявшие им контролировать все двери и окна склада, лучше всяких слов говорили о произошедшем. Медики уже увезли убитых и раненых, но пятна крови на мостовой сразу же бросились комиссару в глаза.
Одиннадцать погибших, двадцать девять раненых, из которых несколько человек, возможно, не доживут до следующего утра. Нильсен понимал, что после такого ему, скорее всего, придется подать в отставку с поста руководителя спецотдела, но это будет позже. А пока он должен увидеть все собственными глазами.
Когда он подошел к дверям, один из стоявших там спецназовцев что-то негромко произнес в гарнитуру связи, выслушал ответ и кивнул комиссару. Нильсен вошел в склад.
Внутри было на удивление светло для давно заброшенного здания. Когда-то очередной инвестор решил, что стеклянная крыша будет отличным решением для снижения счетов за освещение. Это отличное решение теперь громко хрустело под ногами: то, что еще не разбили мародеры и вандалы за предыдущие годы, было уничтожено в ходе только завершившегося сражения.
К Нильсену подошел лейтенант ван Койден, принявший командование остатками отряда. Майор Ефремов, командовавший отрядом и его заместитель капитан Касалес были убиты в ходе операции.
— Комиссар, вы должны это видеть, — сказал ван Койден. Лицо его было черным от копоти, перемешанной с потом, брови и ресницы обгорели, но в целом он был практически невредим. — Пока сюда не заявились все спецслужбы мира и не накрыли весь район бетонным колпаком.
Нильсен удивленно посмотрел на лейтенанта.
— С каких пор ЦРУ и и Моссад интересуются бандой грабителей? Помнится, когда мы попросили у них помощь, то получили ответ в стиле «у нас есть дела поважнее, чем гоняться за карманниками». — Он сплюнул. — Лувр, Прадо, Эрмитаж, Метрополитен, Уффици, оба Гуггенхайма, Третьяковская галерея — все за какие-то три месяца! Шестьдесят с лишним шедевров! Восемь убитых и несколько десятков раненых! А у них есть «дела поважнее»! Думаете, они теперь заявятся и скажут: «надо было самого начала передать дело нам, посмотрите, что натворили эти полицейские дуроломы»? Это мы их вычислили и загнали в угол, мы, а не чертовы адепты плаща и кинжала!
Ван Койден покачал головой. Нильсен присмотрелся к нему и вдруг подумал, что лейтенант выглядит как-то странно. Сквозь грязную маску на его лице отчетливо проступали испуг и… Да, спецназовец был определенно ошарашен.
Нильсен знал ван Койдена уже несколько лет. До того как присоединиться к специальному международному отряду, созданному для поимки неуловимой банды грабителей, они вместе работали в… В общем, в одном не слишком афишируемом отделе бельгийской полиции, на счету которого был не один десяток изловленных и ликвидированных наркобаронов и других чудесных представителей общества. За это время Нильсен повидал лейтенанта в разных ситуациях, но ни разу не видел, чтобы ван Койден был так напуган и дезориентирован.
— Дело не в этом, — сказал лейтенант. — Я бы даже предпочел, чтобы… Я бы не поверил, если бы не видел собственными глазами. И его, и эту… Эту штуковину.
Нильсен с подозрением посмотрел на лейтенанта, но промолчал, хотя в его голову закрались подозрения, что лейтенант, возможно, не в себе. Он что, всерьез утверждает, что всю эту битву устроил всего ОДИН ЧЕЛОВЕК? И про какую еще «штуковину» он говорит?
Хрустя битым стеклом под ногами, они прошли через бывший цех готовой продукции, который теперь был просто большим пустым залом, ко входу в следующее помещение. Всего огромное здание было разделено на три таких секции, и финальная схватка состоялась в центральной. Грузовые ворота, как ни странно, уцелели, но дверь рядом с ними была сорвана с петель и валялась в стороне. Внутри было почти темно, только мелькали фонари спецназовцев и пульсировали какие-то странные желтые вспышки. Центральная секция, в отличие от внешних, была накрыта глухой бетонной крышей, а от электросети склад был отключен еще лет десять назад.
Нильсен помедлил мгновение и решительно шагнул в дверной проем.
Он ожидал увидеть что угодно: арсенал террористической ячейки, логово очередного наркобарона, секретную базу каких-нибудь доморощенных инсургентов. Но то, что открылось его глазам, было настолько невероятно и удивительно, что комиссару потребовалось некоторое время, чтобы переварить и осмыслить увиденное. Если это вообще можно было осмыслить.
Странный… аппарат? Конструкция? Артефакт?.. стоял в углу зала, и именно он излучал свет, который показался комиссару желтоватой пульсацией. По его поверхности пробегали огоньки, а сам артефакт больше всего походил на нечто из научно-фантастических фильмов, в которых отважные звездолетчики сталкиваются с инопланетными загадками. Однако он не был похож даже на растиражированные киностудиями и издательствами образы космических кораблей. Скорее он походил на какой-то футуристический супертехнологичный обелиск — вытянутый в высоту, и (это только сейчас пришло в голову Нильсену) непонятно как оказавшийся внутри склада. Артефакт был высотой почти под самый потолок. В ворота он бы точно не прошел.
Однако кое-чего не хватало.
— А где?..
Лейтенант понял его.
— Грабители? Вот тут-то как раз главная загвоздка, — сказал он. — Здесь был только один.
— То есть как? — Нильсен встревожился. — Остальные ушли? Каким образом? Мы же наглухо перекрыли район, включая канализацию. Удалось хотя бы установить, сколько у них было людей?
Он мог бы поклясться, что ван Кодйен, суровый, стальной ван Койден глубоко вздохнул. С отчаянием и даже, черт побери, страхом.
— Не людей, — коротко ответил он, подошел к накрытому тканью телу у артефакта, и откинул покрывало.
В отбрасываемых артефактом отблесках и свете фонарей было видно, что мертвецу здорово досталось. В него попало как минимум несколько пуль, а левую руку посекло осколками ручной гранаты. Последнее ранение, видимо и ставшее смертельным, пришлось в голову, повыше левого глаза.
Точнее левого верхнего глаза, потому что у мертвеца их было четыре.
— Это… — Нильсен не нашелся что сказать.
— Смотрите внимательнее, — произнес ван Койден. — Не только глаза.
Лицо мертвеца имело совершенно не человеческие очертания. Оно было более вытянутым (не удивительно, ведь четырем глазам надо было куда-то поместиться), и при этом на нем не было даже намека на нос или хотя бы отверстия ноздрей. Рот был широким и безгубым, подбородок острым и выдающимся вниз. Волос на голове, как и бровей или ресниц не было. По бокам от лица , на уровне нижних глаз располагались небольшие ушные раковины, а на некотором расстоянии за ними — еще одна пара отверстий, прикрытых небольшими кожными складками. Насколько можно было рассмотреть в неверном свете, кожа мертвеца была оранжевого цвета, с редкими фиолетовыми пятнами.
Тело тоже было неправильных пропорций. Слишком длинные ноги, странный разворот плечей (будь это человек, Нильсен решил бы, что у него вывихнуты оба плечевых сустава), выпирающая грудная клетка, слишком короткие предплечья и непропорционально большие кисти рук. Пальцев было четыре, с двумя противостоящими. Большего разглядеть Нильсен не мог: мертвец был одет в нечто вроде легкого скафандра, закрывавшего руки и ноги. Ростом мертвец был примерно с рослого мужчину.
Кровь, обильно заливавшая тело мертвеца и бетонный пол под ним, вроде была красной, хотя довольно странного темного оттенка, но в таком освещении было трудно сказать что-то наверняка. Глаза покойника были приоткрыты, и Нильсен нагнулся, чтобы получше их рассмотреть.
— Его звали Кинтес, — раздался спокойный женский голос у него за спиной, со стороны артефакта.
От неожиданности комиссар чуть не выронил фонарь, но тут же выхватил пистолет и отскочил, развернувшись в сторону голоса.
Около артефакта он увидел высокую фигуру, сложенную почти так же, как и лежавший на бетонном полу мертвец. Ее отличали только чуть более массивные ноги и руки. Взгляд комиссара непроизвольно метнулся к телу.
Фигура шагнула вперед, и Нильсен отметил, что походка у нее совершенно не похожа на человеческую, словно суставы поворачивались в совсем иных плоскостях. Четыре глаза блеснули в лучах фонарей — его и лейтенанта ван Койдена.
Лейтенант!
Нильсен посмотрел на подчиненного — тот стоял неподвижно, глядя в одну точку. Точно так же выглядели и остальные четыре спецназовца, находившиеся в помещении.
— Не волнуйтесь, с ними все в порядке. Я просто поместила их на короткое время в стазис. Это не опасно. Они придут в себя, как только я отключу стазис-генератор.
— Кто вы? — Это было все, что Нильсен смог выдавить.
Фигура молча прошла мимо и наклонилась к телу. Четырехпалая рука протянулась к лицу мертвеца, легко прикоснулась ко лбу, потом прикрыла глаза.
— Меня зовут Мисколь. — Четыре глаза уставились в лицо комиссару. — Меня можно было бы назвать… Подругой Кинтеса. Подругой и партнером по… По Игре. — Она явно перехватила взгляд Нильсена, быстро обежавший ее коренастую фигуру, более коренастую чем у покойника… И без малейших признаков молочных желез, с неожиданным смущением вдруг осознал Нильсен. — Да, у нас женщины обычно сложены крепче мужчин. Мы не млекопитающие, так что ничего удивительного. — Она сделала паузу. Нильсену показалось, что она дышит и говорит с трудом. — У нас мало времени. Мне повезло, что здесь оказались вы. Я не думала, что у вашего вида есть потенциал прыгунов. —Несмотря на странный едва заметный акцент говорила она свободно, правильно выстраивая предложения.
— Я не понимаю… — Начал было Нильсен, но Мисколь остановила его жестом. Это была не привычная для любого человека поднятая ладонь, а рубящий горизонтальный взмах левой руки, но Нильсен понял его нетерпеливый смысл.
— Некогда, — сказала Мисколь. — Некогда объяснять. Надо спешить. У вас еще есть шанс. Если не у вида, то у вас лично.
Она вдруг судорожно не то вздохнула, не то всхлипнула и опустилась на одно колено, опершись руками о бетон пола.
Да она же тяжело ранена, вдруг сообразил комиссар. Женщина была одета не в подобие скафандра, как убитый, а в свободный комбинезон из более привычно выглядящей ткани. Только сейчас он понял что ее комбинезон блестит не потому что, это присущий ему признак, а потому, что он насквозь пропитан кровью.
Человек она или нет, но Нильсен оказался рядом с Мисколь прежде чем успел подумать, что это может быть опасно. Привычные слова легко срывались с губ.
— Спокойно, не шевелитесь. Куда вас ранило? Надо остановить кровотечение. Секунду, я сейчас… — Он нашарил аптечку на поясе, но Мисколь перехватила его руку. Хватка оказалась на удивление сильная, но не только это удивило комиссара. От прикосновения Мисколь по телу словно пробежал какой-то импульс, как будто его слегка ударило током, как от маломощного аккумулятора.
— Некогда, — произнесла она чуть тише, но все таким же уверенным тоном. — Послушайте. Вселенная погибает… Фазовый переход вакуума. Мгновенное уничтожение всего — материи, энергии, времени. Волна Перехода распространяется со скоростью света. У вас… вашего мира осталось мало времени. Примерно… примерно два ваших года. Потом все.
Комиссар Нильсен никогда не испытывал ничего подобного. Каждое слово Мисколь сопровождалось образами, которые возникали прямо в сознании, образами, которые наглядно подтверждали и объясняли слова Мисколь. Все это было совершенно невероятно, словно эпизод из фантастического комикса, но каким-то образом Нильсен чувствовал, что все это правда. Абсолютная тьма возникла из одной точки и стала распространяться во все стороны — стремительно растущая сфера тотального небытия. Гасли звезды, галактики, скопления галактик.
— Процесс идет уже давно. Вы думаете, что все в порядке, но на самом деле большая часть наблюдаемой вами Вселенной уже не существует. Она велика, и до полного завершения процесса еще очень много времени, но это неизбежно. У нас… У моей цивилизации есть приборы для обнаружения процесса, но остановить его невозможно. Мы могли только сбежать.
Нильсен вдруг вспомнил, при каких обстоятельствах он вообще тут оказался.
— Но зачем это все… Насилие, ограбления музеев? Какой это имеет смысл?
Мисколь моргнула всеми четырьмя глазами, как показалось Нильсену — с усилием.
— Только это и имеет смысл. Когда мир обречен, не остается ничего кроме красоты. Мы — Игроки — собираем красоту везде, где она была создана. Даже самые примитивные виды создают красоту. Игра в том, чтобы отобрать у Перехода максимум возможного, насладиться наследием утраченного.
— Грабя и убивая?!
Мисколь еще раз моргнула.
— Вы уже мертвы. Переход близится. Не имеет значения, сейчас вы умрете или чуть позже. Хотя мы с Кинтом нарушили правила. Игра разрешена только на мирах, которым осталось меньше... — она сделала паузу. — Меньше двух ваших месяцев до Перехода.
— Игра?! Целые цивилизации гибнут, а вы просто забавляетесь? Играете в игрушки на обломках вечности? — В душе Нильсена бурлила сложная смесь недоверия, отвращения и ярости. — А спасать людей вместо картин и побрякушек вам в голову не приходило?!
Мисколь сделала какое-то странное движение головой, и комиссар понял, что это ее аналог покачивания.
— Мы не можем. Прыгуны могут забирать с собой только неодушевленные предметы. Многие пытались… К проникновению в гиперпространство способен только прыгун — тот, чья нервная система настроена соответствующим образом. Мы создали аппараты, — она кивнула в сторону артефакта, из которого вышла, — способные усиливать наши способности, но мы не можем спасти никого. Из гиперпространства выйдет только тело, лишенное разума. Без настройки там не выжить никому.
— Так настройте! Вы же сами как-то настроились!
— Это ничего не даст. — Нильсен ощутил, что хватка Мисколь на его руке усилилась, так что он даже непроизвольно поморщился от боли. — Настройка передается только один на один. Чтобы спасти даже только вашу расу, нам пришлось бы почти всем остаться вместо вас на планете и ждать Волну Перехода. К тому же далеко не у всех вас есть потенциал. Какой в этом смысл? Наша цивилизация на несколько десятков тысяч лет старше и мудрее. Это неравноценный размен.
— Мудрее?! Раса мародеров, трусов и убийц!
Мисколь не отвечала так долго, что Нильсен забеспокоился. Уж не потеряла ли она сознание? Где у этих чертовых инопланетян вообще пульс?
— Возможно, — сказала Мисколь. — Возможно. Но это уже не важно. Не здесь и не сейчас. Вам повезло. Я могу вас «настроить». Остальные — она кивнула в сторону замерших, как статуи, лейтенанта и его подчиненных, —не годятся, но у вас есть потенциал.
Нильсен непонимающе смотрел на инопланетянку.
— У меня?
— Да. Перенастройка — серьезное потрясение для организма, и, скорее всего, меня убьет, но это неважно. Мне все равно не выжить. Вы обретете возможность управлять кораблем-прыгуном. — Она показала на артефакт. — Это на самом деле несложно. Вы также станете ощущать резонанс от гибели каждого Прыгуна. Вот это уже тяжелее. Именно из-за этого нас забросило сюда. — Все четыре глаза уставились на комиссара. — Вы готовы?
Нильсен растерянно покачал головой.
— Но я не знаю… Почему именно я? Есть куда более достойные люди. Зачем спасать какого-то полицейского? Почему не спасти всех, или хотя бы самого лучшего?
Мисколь издала тихий звук. Нильсен почему-то решил, что это смех.
— А вы точно знаете, кто из миллиардов живущих на этой планете самый лучший?
Нильсен не нашелся, что ответить.
— Но у вас будет возможность попытаться, — сказала Мисколь. — До Перехода еще два года. Вы всегда можете передать настройку тому, кого посчитаете достойным этого, если он сможет ее принять, конечно. — Четыре глаза мелко заморгали, по телу инопланетянки пробежала дрожь. — Времени не осталось, — произнесла она. — Пора.
Нильсен хотел ответить, что ему к черту не сдалась эта ее проклятая «настройка», но не успел, потому что у него в голове взорвалась целая Вселенная.
*****
— Ума не приложу, как мы упустили второго, — извиняющимся голосом произнес ван Койден. — Но вы молодец. Я даже не заметил, как вы успели с ним справиться. Как вы его уложили?
— Ее, —поправил Нильсен.
— Простите?
— Ее, — повторил комиссар. — Это была женщина. Их было двое. Всего двое.
Ван Койден растерянно посмотрел на начальника, потом пожал плечами показал на артефакт.
— А это?
Нильсен подошел к артефакту и приложил руку к гладкой поверхности, от чего узор мерцающих огоньков мгновенно изменился. С легким шелестом часть внешней оболочки ушла в сторону, открывая подсвеченное оранжевым внутреннее пространство корабля-прыгуна, который он теперь ощущал как естественное продолжение самого себя.
— Это мое проклятие, — сказал он через плечо совершенно потерявшему дар речи лейтенанту. — На всю оставшуюся жизнь. Мое и всего человечества… На все оставшиеся нам два года.
Он шагнул внутрь и входной люк закрылся у него за спиной.