Елена Николаевна не всегда была такой — резкой, непреклонной, с острым языком, которым она колола, как швейной иглой.
В молодости она была другой: хрупкой девушкой с большими глазами и мечтами, которые казались слишком смелыми для тесной коммуналки, где она выросла.
Родители её, люди простые и суровые, не понимали этих фантазий.
Отец, всю жизнь проработавший на заводе, считал, что жизнь — это труд и долг.
Мать, измотанная бытом, видела в дочери лишь будущую помощницу по хозяйству.
Но у Елены был секрет — старый фотоаппарат "Canon", подаренный соседом-фотолюбителем, когда ей исполнилось шестнадцать.
Она прятала его под кроватью, в коробке из-под обуви, и по ночам, когда все спали, доставала, чтобы разглядывать, словно сокровище.
Её первые снимки были неуклюжими: размытые силуэты соседских кошек, тени деревьев во дворе, лица подружек, смеющихся на лавочке.
Но с каждым щелчком затвора она чувствовала, что оживает.
Она мечтала о выставках, о том, как её работы увидят в галереях, как её имя напечатают в газете. Елена часами сидела в библиотеке, листая журналы о фотографии, выписывала цитаты великих мастеров в тетрадку, которую тоже прятала от матери.
Однажды та нашла её "Canon" и выбросила в мусорный бак с криком: "Хватит дурью маяться! Это тебе хлеб на стол не принесёт!"
Елена рыдала полночи, но спорить не стала — в их доме слово матери было законом.
Жизнь завертелась быстро.
После школы она пошла в училище, выучилась на портниху — ремесло, которое мать одобрила. "Шить всегда пригодится," — говорила та, и Елена смирилась.
В двадцать лет она встретила Петра — добродушного парня с завода, который умел чинить всё на свете.
Они поженились без роскоши, в маленькой комнате с обоями в цветочек, где запах жареной картошки стал их первым семейным ароматом.
Скоро родился Михаил — их единственный сын, их надежда.
Елена любила его до дрожи, а мечты о фотографии ушли в тень.
Теперь её мир сузился до иголок, ниток и заботе о сыне.
Она начала вести курсы кройки и шитья, когда Мише исполнилось пять.
Сначала это была подработка — несколько женщин собирались в их крохотной кухне, где Елена учила их шить юбки и подрезать занавески.
Потом курсы переросли в небольшую студию на окраине города.
Елена гордилась своим делом: ученицы её уважали, заказы приходили стабильно, а она чувствовала себя хозяйкой маленького, но своего мира.
Пётр поддерживал её, хотя сам предпочитал молчать о её резкости — с годами она всё чаще срывалась на него, на сына, на всех, кто попадался под руку. "Жизнь меня заставила," — оправдывалась она перед собой, глядя в зеркало на свои первые морщины.
Михаил рос спокойным, но упрямым. Елена видела в нём себя — ту, какой она могла бы стать, если бы не сдалась.
Она хотела для него лучшего: стабильной работы, крепкой семьи, жизни без тех ошибок, что она сама совершила, отказавшись от мечты.
Когда он поступил в институт и стал инженером, она вздохнула с облегчением — сын не повторит её путь. Но где-то в глубине души тлела обида: он жил свободнее, чем она когда-либо могла себе позволить.
А потом появился Юля — эта девушка с растрепанными волосами и камерой на шее, которая ворвалась в их семью, как ветер в закрытые ставни.
Елена почувствовала угрозу с первого взгляда. Не потому, что не любила Михаила — она обожала сына, — а потому, что Юля была зеркалом её несбывшихся надежд.
Фотограф.
Слово, которое Елена когда-то шептала с восторгом, теперь звучало как насмешка.
Юля снимала, верила в себя, шла вперёд, а Елена осталась в прошлом — с иголкой в руках и студией, которая медленно угасала. И вместо того чтобы радоваться за невестку, она начала её ненавидеть — тихо, глубоко, не признаваясь даже самой себе.