Из служебных воспоминаний мирового посредника Д. Д. Броневского
Быт подольских крестьян в 1860-х годах представляет много своеобразного, начиная с фамилий. В числе подписей на приговорах встречаются наименования Луциев, Манлиев, заставляющие невольно переноситься к тем временам, когда в эти места ссылались одновременно с Овидием и неизвестные Луции и Манлии, преобразившиеся в колонов.
В правовых отношениях крестьян сохранились следы древнерусского права. Так волостные суды присуждают за увечья имущественное вознаграждение. В мурафском волостном суде судились два крестьянина, из которых один коркой арбуза выбил другому глаз. Судьи присудили, чтобы "выбивший глаз отработал два месяца на сахарном заводе за потерпевшего увечье".
Но своеобразнее всего проявился дух народный в учреждении "обществ братчиков", получивших в позднейшее время, при чиновничьей регламентации, наименование "церковных попечительств".
Общества братчиков образовались среди крестьян лет 300 тому назад, когда, иезуиты с панами думали окатоличить и ополячить русский народ, предательски покинутый высшим сословием, так как князья и дворяне, приняв католическую веру, примкнули к панам Речи Посполитой и вместе с ними угнетали простонародье.
В те времена, лучшие люди из народа, взяли на себя заботы о церковных нуждах и делах, да, кстати, отстояли веру и народность. С особым чувством входил я в убогий деревенский храм, в котором не могли поместиться все прихожане и, оставаясь вне храма, следили за службой сквозь щели в стенах церкви.
Бедность храма умиляла, а обряд перед выносом Св. Даров заставлял смотреть на участвующих с особым уважением. Перед большим выходом церковный староста выносил из алтаря громадные, в рост человека свечи и раздавал их братчикам. Братчики, зажегши свечи, полукругом становились перед царскими вратами, а священник, выходя из алтаря, опускал чашу со Св. Дарами на головы коленопреклоненных братчиков.
Если почему-нибудь братчику нельзя было прийти в церковь, на его место становилась со свечою жинка.
Переименованные в церковные попечительства, братства попали в моду. Пошли отовсюду приношения деньгами и вещами, присылались сосуды, ризы, кресты. И странное дело, про колокола помнили (один русский помещик очень сожалел, что затруднительно прислать колокола), а про книги позабыли.
Богослужение отправлялось по старым униатским книгам, но псаломщик привык уже читать вместо Святейшего Папы "Святейший Синод", а вместо короля Станислава "Императора Александра Николаевича". Пришла и запоздалая помощь от правительства. Командирован действительный статский советник Батюшков, и на благоустройство церквей отпущены деньги.
Предоставленный собственным своим силам народ в борьбе с папизмом не привык рассчитывать даже на свое духовенство, которого он не уважал за его корыстолюбие и пресмыкательство. У крестьян существовал обычай при встрече с попом выхватывать клок сена или соломы и кидать на дорогу. Это ради "завидущих" поповских глаз.
Однажды священник пришел ко мне жаловаться на крестьянина, кинувшего при встрече с ним клок соломы.
- Ну, так что же? спросил я.
- Разве вы не знаете, - отвечал священник, - что это обозначает.
- Знаю, возразил я; - да как вам не стыдно, что крестьяне встречу со священником считают дурным признаком? Надо устроить так, чтобы крестьянин встречу с духовным отцом считал добрым признаком. Священник крякнул и молча вышел.
Лето 1865 года, было жаркое и совсем без дождей. Для получения дождя мурафские крестьяне нашли нужным искупать в пруду ведьму. Подлинность ведьмы (хвостик в виде веретена) засвидетельствована повитухами-бабами. Тогда к несчастной женщине явилось целое село и, захватив ее, так усердно выкупали, что она со страху заболела и умерла. А дождя все-таки нет!
Тогда начались молебствия. При колокольном звоне выступила из костела процессия и направилась на нивы крестьян-католиков. Престарелый ксендз, обливаясь потом, служил желающим молебны целый день; процессия вернулась в слободу поздним вечером, причем, ослабевшего старика-ксендза, почти несли на руках.
На другой день то же самое. Безмолвствовала только наша церковь. Посылаю узнать о причине. "Торгуемся с попом", - отвечали крестьяне.
С жадностью попов довелось и мне ведаться, когда наступило время соглашения о замене натуральной повинности денежной. При существовании крепостного права, крестьяне западной полосы Империи отбывали барщину и в пользу священников. Барщина эта, вероятно, заимствована от просвещенных наших соседей на Западе.
В Остзейском крае, такого рода барщина в пользу пасторов, существовала еще в недавнее время. Когда приведены были в действие "положения о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости", дальнейшее существование барщины в пользу священников признано "неприличным" и предположено повсеместно натуральную, в пользу священников, повинность по обработке церковных земель заменить денежной.
С этой целью, мировые посредники, должны были устраивать соглашения сторон. Кроме благочинного Михаила Савича Гарнишевского, одним махом устроившего переход крестьян с натуральной на денежную повинность, в других приходах соглашения шли туго: давались отсрочки; священники после соглашения отказывались подписывать акты, предъявляя новые требования.
Такой случай был при соглашении пеньковских крестьян со священником Бернасовским. Соглашение состоялось, причем пеньковские крестьяне обязались:
- Вместо обработки натурой церковных земель уплачивать священнику ежегодно с каждого двора по 69 коп., что составило в сложности по числу 130 дворов всего 90 рублей ;
- Деньги вносились в два срока при взносе казенных податей в Пеньковское волостное правление для выдачи священнику Бернасовскому под расписку;
- Сооружения и исправления церковных домостроительств (как это постановлено из Положения об обеспечении духовенства) крестьяне принимают на себя по мере надобности натурой; с тем однако, чтобы священник кроме этой повинности никаких других ни повинностей, ни дополнительных денежных сборов не требовал.
Со всем этим согласился Бернасовский; но когда ему предложено было подписать акт, то он отказался на том основании, что вспомнил еще про возку дров, которую хотел сверх платы возложить на крестьян, на что ни крестьяне, ни я не согласились. Хлопоты, разъезды и вся работа пропали даром, и соглашение признано несостоявшимся.
Подольское духовенство того времени отличалось, еще, душу возмущающими злоупотреблениями.
Крестьянка села Пасынок, Дарья Баранова, 6 июня 1865 года, обратилась ко мне с жалобой на помещика Фокельмана, заключившего с нею ложный брак. В таком браке прижил он с нею двух детей и затем бросил ее, потому что надоела. Вместо совершения таинства брака, священник села Молчан, с согласия благочинного Гриельского, отслужил молебен. На замечание крестьянки Барановой, отчего над ними не держали венцов, священник отвечал, что панский шлюб (венчание) всегда бывает без венцов.
Дело направлено уголовным порядком.
В Брацлавском уезде священник еще лучше отличился: он обокрал церковь, а в алтаре на престоле как выразился официальный акт, "напаскудил". На допросе он показал, что сделал это для того, чтобы отвлечь подозрение и заставить предполагать, что ограбление церкви произведено не-христианином. Во всей этой гнусности виновата была консистория, прикрывавшая мерзости.
Приемы духовной консистории, не боящейся разоблачений, отличались удивительной наивностью и откровенностью.
В качестве должностная лица, блюдущего мир среди крестьян и братчика Свято-Параскевской церкви, я представил архиерею приговор крестьян части села Капестырина, прихода Свято-Параскевской церкви, и разъяснил почтительнейше нижеследующее.
В 1862 году прихожане Свято-Параскевской церкви задумали выстроить вместо развалившейся церкви новую, к чему приглашали и крестьян, своих односельцев, принадлежащих к другому приходу, Покрова-Пресвятой Богородицы, того же села Капестырина, зная, что и их церковь пришла в ветхое состояние.
Прихожане Св. Покровского прихода отвечали, что "на их век станет и старой церкви, которую они будут всячески поддерживать; а дети пусть сами помышляют о себе". Тогда прихожане Свято-Параскевской церкви с рвением приступили к постройке новой церкви, без содействия своих односельчан.
Все имевшиеся и имеющие поступить общественные деньги были употреблены на постройку церкви, а церковный староста Петро Русинко, выбранный крестьянами в старшие братчики, неустанно обращался к частной благотворительности. Господь благословил их труды, и церковь отстроилась.
С завистью взирали Покровские прихожане на выросший в их глазах в Византийском стиле храм; они не верили в возможность такого скорого осуществления задуманного дела. Одно горе у Параскевских прихожан: священник их стар и не всегда может отправлять церковную службу, а через это церковь лишается доходов.
Пошли "смуты и всякая неправда" между крестьянами двух приходов, в чем принимает участие и священник Покровской церкви. Смущает крестьян и еще одно обстоятельство, что вновь выстроенный храм, стоивший им стольких забот и издержек, может обратиться в "приписной", если им не дадут настоящего священника.
Изложив смиренную просьбу крестьян, я присоединил и свою покорнейшую о том же просьбу, присовокупив, что "с назначением способного отправлять службу священника прекратятся смуты и недоразумения среди крестьян; да и прихожане Свято-Параскевской церкви будут вознаграждены за ревность при постройке храма".
Письмо это вместе с приговором завалилось в канцелярии архиерейской, и мне ничего неизвестно о дальнейшей судьбе Параскевской церкви. А крестьянская жизнь шла своей дорогой. Весною пахали, осенью убирали хлеб, а по уборке приходилось отбывать рекрутскую повинность. Сделан расчёт, и по раскладке пришлось Мурафской волости с 1873 душ поставить 91 рекрут; Пеньковской с 1773 душ - 8 и Молчановой с 1837 душ - 9 человек.
В виду изготовляющегося "нового рекрутского устава", впредь до введения такового, губернское присутствие постановило, чтобы при назначении рекрут крестьяне не придерживались ни жеребьевок, ни очередного порядка, а отдавали бы рекрут на основании одних "мирских приговоров".
От этого повсеместно царили произвол и неправда, за которыми посредникам и уследить было невозможно. Сказано: по приговорам; приговор составлен с внешней формальной стороны правильно, и кончено, нет апелляции.
По назначении рекрут собрались ко мне старшины. Один из них робко начал:
- Позвольте заковать рекрутов.
- Как заковать?
- Мы всегда это делали: иначе разбегутся.
- Как ты смеешь просить моего разрешения на такое беззаконие! - задал я на старшину окрик, - смотрите в оба, чтобы не разбежались, а ковать не смейте; это не преступники.
- Еще одно дело, - продолжал конфиденциальным тоном старшина: - до сих пор мы платили доктору по 50 рублей с волости и ничего, наборы проходили благополучно. А теперь как прикажите?
- Коли платили прежде, так и платите, - сказал я; - "плетью обуха не перешибешь".
Отпустив старшин, я отправился в Ямполь на экстренный мировой съезд. На мировом съезде посредники с негодованием говорили "про взяточничество и про предложения старшин". Я не утаил от них своего решения и от дальнейших их объяснений уклонился, потому что "своего жизненного опыта людям передать нельзя, а убеждать людей бесполезно: одни не станут вас слушать, другие поймут превратно".
Экстренному съезду по рекрутскому набору посвящено было два заседания. По окончании всех неизбежных формальностей и по назначении сроков и очередей в порядке номеров участков (причем мой 4-й участок оказался во второй половине), мы целым съездом переправились на другой берег Днестра, в г. Сороки на клубный бал.
Клубный старшина Рододендров встретил нас приветливо, и мы, вкусив всех бессарабских благ, с признательностью покинули гостеприимный край, непричастный нашим злобам (здесь заботам) и делам, и на другой день, переправившись обратно через мутный Днестр, разъехались по своим местам.
К назначенному сроку рекруты со всех волостей собрались в слободу Мурафу, и в этот же день, сопутствуемые волостными и сельскими должностными лицами, двинулись в Ямполь. Вслед за рекрутами туда же направился и я и нашел там страшный кавардак. Прием рекрутов от 1-го участка не был ещё окончен. Я обратился к воинскому присутствию с требованием, чтобы в назначенный для приема рекрутов 4-го мирового участка день таковые были допущены к осмотру.
Присутствие согласилось с законностью и справедливостью моего требования, и в назначенный срок рекруты приведены в присутствие. Осмотр и прием пошли как по маслу. Доктор до того усердствовал, что проглядел даже одного рекрута с грыжей, и только по настоянию военного приемщика рекрут был заменен "подставным".
За этим исключением пошли во всех волостях одни лобовые. Среди веселых покрикиваний председателя "лоб, лоб", взгляд мой случайно остановился на старике, молчанском старшине, отиравшем кулаком слезы. Я подошел к нему и спросил о причине.
- Люди-то какие пошли, - отвечал старшина, - жаль! В видах утешения я ему сказал, что "насколько возможно постараюсь облегчить их участь" и, подойдя к военному приемщику, заявил, что "рекруты Молчанской волости, по засвидетельствованию волостного старшины, отличаются особенно хорошей нравственностью".
Военный приемщик меня поблагодарил и тотчас же сделал отметку в соответствующей графе своей книжки.
Но это обстоятельство не устранило моего с ним столкновения по поводу полушубков. Военному приемщику не понравились полушубки рекрутов, и он стал требовать от старшин "новых, не бывших в употреблении"; я вынужден был принять участие в защите хозяйственных интересов волостей и поставил военному приемщику на вид сказанное в инструкции, что "общества обязаны снабдить рекрутов исправными полушубками" и нигде не сказано: новыми.
Против такого аргумента военный приёмщик не нашел ничего сказать, и люди пошли, хотя и в бывших в употреблении, но вполне годных и крепких полушубках.
Недешевой ценой досталась мне это посредничество. К нервному расстройству, приобретенному в Воронежской губернии, присоединился катар легких, приобретённый в Подольской губернии, от которого я страдаю и по настоящее время. Поэтому я решился, 21 февраля 1866 года, подать в отставку и в скорости дождался преемника, да еще какого!
Марта 18, когда я, вернувшись из Молчан, сидел за работой у себя в канцелярии, является ко мне сотский й и объявляет от имени вновь назначенного посредника, чтобы я передал ему печать и знак мирового посредника, а бумаги чтобы привез к самому посреднику. Получив отказ, он удалился.
Через небольшой промежуток времени, бренча саблей, вошел ко мне уланский офицер, заявивший о себе, что "он поручик Павловский, вновь назначенный посредник 4-го участка".
Пригласив его сесть, я стал знакомить его с делами участка; но офицер слушал меня рассеяно, наконец, поднялся и говорит, что торопится на обед, и поэтому просит дать ему подписать опись бумагам и передать должностной знак и печать; письмоводителю же моему он поручил написать приказ пеньковскому старшине "о собрании волостного схода".
Но я попросил его, предварительно сообщить мне данные, по которым бы я мог "его счесть за вновь назначенного посредника", прибавив для вящего вразумления, что "вероятно у него есть бумага от губернатора о назначении его посредником".
На это Павловский отвечал, что "это одна только формальность, которую он впрочем готов выполнить, но сейчас не может, потому что не получил еще бумаги". Тогда я категорически отвечал, что без этой формальности обойтись нельзя, так как я не имею чести его знать.
Впоследствии я узнал, что это один из "заречных", как их называли, соседей Сухотина (Николай Николаевич), Подольского губернатора и тульского помещика.
Вся эта "заречная" публика была просто выметена новым губернатором, офицером генерального штаба Горемыкиным.
Но деятельность генерала Горемыкина (Александр Дмитриевич), нимало не походившая на деятельность предместника его Сухотина, уже мало меня интересовала, так как со следующей почтою я получил уведомление, что г. Павловский действительно назначен посредником, и прислана ему бумага, которой он не хотел дождаться на месте, потому что торопился отличиться.
Тогда уже я мог, не рискуя попасть впросак, подобно чиновникам города К., принявших Хлестакова за ревизора, сдать Павловскому дела и столь интересовавший его должностной знак; и понемногу, не утомляя себя большими переездами, отправился на отдых сначала в задонскую деревню, а затем и за границу для излечения от болезни.
