Степногорск – часть моей молодости.
Мой переезд в Степногорск
Начало октября 1973г. Мы с сестрой возвращаемся из Лермонтова, где остались родители и родной дом. На Кавказе ещё мягкая теплая осень, а в северном Казахстане уже выпал первый снег и начинается Зима. Сестра уже более года живёт в Степногорске, в отцовской однушке, в 4-м МКР и работает в ЦНИЛе лаборантом.
Я - молодой специалист с дипломом инженера-обогатителя СКГМИ, приехал по распределению на работу. В ОКадров ГМЗ мне сказали, что ИТР-ких вакансий нет, поэтому пока могут предложить работу рабочим-аппаратчиком по высшему разряду (6 раз-д). Других вариантов нет. Подписался в 3-й цех, где начальником был АА Ливадний – знакомый из Лермонтова.
С жильём всё просто – место в рабочей общаге №4 за Управой в 3-м МКР, благо, что иногда могу остаться переночевать в папиной квартире у сестры и поделиться мыслями, всё же родные люди.
РАБОТА НА ГМЗ
Работать аппаратчиком пришлось в смену по 8 часов, всего было три смены: 1-я ночная с 0 до 8 утра, 2-я – дневная с 8 до 16 дня и 3-я – вечерняя с 16 до 0ч. Но, т.к. добираться на работу нужно на «мотане», которая едет почти час + спец.обед + переодевание с приёмом-сдачей рабочего места полная смена от выхода из дома до возвращения занимала 12 часов и более. Подряд нужно отработать четыре смены, затем выходной и снова уже в следующую смену.
По прибытию мотани из города на остановки Промышленная (ГМЗ и ТЭЦ) народ дружно идет в столовую, на 2-й этаж, где по спецталонам уже были накрыты столы для работающих в особо вредных условиях. На столах стоял обязательно кефир, нарезанный хлеб, кастрюля с первым блюдом, тарелки, ложки. Каждый накладывал себе первое половником сам, обычно первое оставалось. Затем официантки приносили второе, часто из печени и компот. После себя посуду убирать не надо, одевались и шли на завод. Талон на спецпитание состоял из двух частей: половину отдавали за обед, вторую часть талона отдавали в пункте питания на заводе среди смены за «перекус» в виде кефира и булки с колбасой («тормозок»). Здесь же можно было ещё что-нить докупить за деньги. Питание нормальное, даже оставалось.
Из столовой шли по улице до проходной завода. Пропускной режим на завод по пропускам строгий, охрана - ВОХР. Далее заходим в административно-бытовой корпус (АБК) цеха (здание 19) и поднимаемся в «чистую» раздевалку, где раздеваемся до трусов, одежду в шкафчики. Оттуда в одних трусах и в шлёпках проходим мимо душевых в «грязную» раздевалку, где у каждого свой шкафчик. Одеваем спецодежду: от подштаников с рубахой и синей робы до ботинок и береток (каски раньше были в дефиците). Всё, можно идти принимать смену.
Затем шли в своё отделение на раскомандировку, где мастер всех «учитывал», инструктировал и сообщал приказы-распоряжения по заводу, выдавал задание на смену. Придя на рабочее место каждый «принимал» смену - осматривал оборудование, сообщали по громкой связи ПГС о неисправностях и недоделках.
Например: приходишь на смену, а часть конвейерной галереи завалена рудой, т.к. сменщик не успел зачистить и убрать. Потому что ему надо сдавать смену и бежать переодеваться, т.к. мотаня ждать не будет, а другого транспорта добраться до города нет. Сообщаешь мастеру и тот записывает твой «долг» в рапорт. За следующую смену никто твой «долг» не убирает и срач возрастает в разы, потом приходиться «лопатить» всю смену, поэтому сам стараешься такого не допускать. Вот так, с инженерским дипломом пришлось ворошить урановую руду лопатой.
По договорённости с начальством мне, как будущему мастеру нужно было поработать несколько смен на каждом рабочем месте, чтобы узнать все нюансы работы в отделении. На одном рабочем месте с названием питательщик дробленой руды пришлось поработать подольше.
Руда в наш цех рудоподготовки-обогащения поступала из дробильного отделения в параболический бункер. Т.к. руда была влажная и глинистая, чтобы пропустить её через конусные дробилки туда нещадно лили воду, и к нам в бункер поступала «рудная каша», которая питателями подавалась на длинный наклонный конвейер.
На питателях руда из бункера выходила неравномерно: то «зависала» и её приходилось «шуровать», или жидкая масса самопроизвольно вываливалась из бункера на конвейер и на пол, потом приходилось её «лопатить» на конвейер. В конце смены нужно было всю руду, которая свалилась с конвейера на пол убрать и пол замыть шлангом подчистую. Там я узнал то, чему в институте нас не учили, например, что самый распространённый аппарат на ГМЗ – песковый насос, или как «набить» в насосе сальник, как забить «чёпик» в свищ в трубе и др.
«Лопатить» приходилось практически всю смену, поэтому сильно уставал и на обратном пути в мотане просто отрубался от усталости. Зато не понаслышке понял, как работают простые работяги всю жизнь. Из развлечений в цеху только громкая промышленная громкая связь - ПГС.
В середине смены (через 4 часа работы) открывался пункт питания-буфет в АБК, где по талону выдавали «тормозки» и кефир или чай для перекуса. Чтобы пойти в буфет на перекус, надо было просить мастера прислать подмену, и это был краткий передых от работы. В пункте питания нужно было тщательно вымыть руки, накинуть дежурный белый халат и, получив «тормозок» сесть за стол. Выносить продукты в цех строго запрещалось.
Так как работали в особо вредных условиях, с радиоактивными материалами, основная опасность была от попадания радиоактивной грязи внутрь организма, поэтому приём пищи разрешался только чистыми руками в спец.помещении-буфете, поверх спецовки надевали чистые белые халаты. Условия работы в цеху были тяжелыми: запыленность такая, что при входе в цех от пыли фонари освещения были как в тумане и приходилось всю смену работать в респираторе и те, кто курил, рисковал сглотнуть вредности больше.
После сдачи смены, если нет замечаний, все возвращались в грязную раздевалку, снимали грязную спецовку или сдавали её в стирку и брали подменную штопанную. Раздевались до трусов и шли в душевую на помывку, т.к. часто были искупаны в радиоактивной пульпе по макушку и замазаны в руде. Из душевой мимо прибора контроля активности шли в чистую раздевалку.
На нашем ГМЗ не было сильной радиоактивности, в основном альфа/бета излучение и не было строго контроля. А вот рабочие, которые ранее работали на вторичных заводах (Томск-7, Челябинск-40, Глазов и др.) рассказывали, что там, у прибора контроля радиоактивности был поставлен часовой солдат и если датчик срабатывал, он не пропускал. Приходилось возвращаться и домываться тщательнее до лампочки «чисто».
Мужики с юмором относились к работе, подкалывали коллег, шутили, иногда бурно выжали своё «фе» по работе, оборудованию, начальству и т.д. Всех волновал вопрос зарплаты и, главное – премии, которая составляла до 60% от ставки/оклада. К зарплате прилагался районный коэффициент – 30%, хотя у работников городских учреждений коэффициент был всего 15%.
Уже помытые и одетые в чистое, мы собирались после смены внизу в фойе корпуса и затем постепенно просачивались на мотаню. Т.к. более полугода на улице стояла морозная погода грелись в предбаннике. Затем ожидание мотани на перроне, загрузка в вагон и поездка до города. Чтобы скоротать время и не отрубиться в сон кто-то играл в карты или базарил. По приезду в город некоторых (и меня в их числе) будили и все шли на выход, на мороз и далее пешком до дома отдыхать. На улице постоянно был ветер и без овчиной одежды с воротником не перезимуешь. Часто приходилось идти против ветра, прикрывшись высоким воротником. Тем, кто жил в 1-м и 3-м мкр приходилось идти дальше - более км от мотани.
Так в цеху я прошёл по всем рабочим местам от загрузки руды, узла приготовления тяжёлой суспензии из ферросилиция, отмывки руды на грохотах, обогащения её в гидроциклонах, сушки концентрата в сушильном барабане и до сухого измельчения в трубных мельницах.
Обогащение руды в тяжелой суспензии осуществлялось на высокой вертикальной установке (этажерке) высотой 9 или 10 этажей. По молодости без проблем проскакивал этажи по нескольку раз за смену. С самой верхней отметки в проём была видна вся округа вокруг, хотя это была почти голая степь, но был виден сернокислотный завод (СКЗ), карьер, вернее отвалы и мотаня, идущая из города на промплощадку.
Далее, после обеспыливания обогащенный концентрат поступал в реакторы на выщелачивание, затем на фильтрацию на карусельных пресс-фильтрах. Несмотря на систему пылеулавливания, сухой передел сильно пылил, и в атмосфере цеха висела тонкая как туман радиоактивная пыль = особо вредные условия труда с сокращенным рабочим днём, близкой пенсией и кончиной…
Работа мастером смены.
Так я проработал аппаратчиком в ожидании вакансии ИТР-должности месяца 2-2,5. И вот, в середине декабря меня вызвал начальник отделения и спросил: так ты собираешься ИТРить или будешь всю жизнь лопатить работягой? Я конечно ответил Да - первому и Нет - второму. Тогда, сообщил он, в соседнем цеху № 2 освободилась должность мастера смены отделения рудоподготовки-обогащения, если есть желание – суетись.
Я мигом пошёл в цех №2, к соседям в гости на «смотрины» и обнаружил: шаровые мельницы с классификаторами, пять потоков, флотация, сгущение, рядом автоклавы, выщелачивание, сорбция на смолу, экстракция, отделение готовой продукции с прокалкой желтого кека – интересно аж жуть.
Начальником цеха № 2 был Фролов А.И, солидный, суровый, надменный чел., который при знакомстве узнав про мой речевой дефект сказал: «Здесь не речи толкать надо, а «пахать». Как именно «пахать» мне предстояло узнать позднее.
Начальником отделения №1, моим непосредственным начальником был Кадочников Виктор Петрович лет 40-ка, с типично русским лицом, из бывших флотских (уж не 5 ли лет он отслужил на флоте?), человек строгий, но принципиальный и справедливый. Этот человек во многом стал моим наставником, воспитателем и защитником. Технологом отделения был Светлов с Аксу-Кварцитки, мужик лет под 50, резкий, грубый и несимпатичный.
Меня определили в смену, где бригадиром был высокий, толстый мужик лет 35-ти Коля Непомнящих, хваткий, хитрый, но работящий и «бугор». В армии он служил в ВВ, охранял заключённых и видать от них чему-то нахватался.
Вторым человеком в смене был Максимов Толя лет 40-ка – оператор и, по сути, помощник мастера. В смене было человек 15-18 народу: питательщики руды, мельники, насосчики, флотаторы, реагентщики, сгустительщики, в основном мужики и несколько женщин на питателях и на флотации.
В обязанности мастера смены входило организация работы бригады аппаратчиков по соблюдению технологических параметров процессов и, главное, по выполнению плана по переработке руды и передаче её в кондиционном виде на последующие переделы.
В начале работы мастером я пребывал в эйфории, «летал»=бегал по своему отделению почти постоянно, вникал, контролировал, «болел» за работу. Частично меня слегка распирало самолюбие, что я такой мелкий (22 года) и уже почти начальник, что-то решаю в своей смене, за что-то отвечаю=несу ответственность за выполнение государственного плана на секретном заводе. И это мне как-то льстило и удовлетворяло. Потом со временем попривык и остудился.
Процесс переработки руды включал измельчение в шаровых мельницах, сульфидную флотацию, сгущение в трёх 50-метровых сгустителях и далее карбонатное вскрытие и содовое выщелачивание в четырех цепочках автоклавов. Затем сорбция на ионообменную смолу и её обработку. В результате после прокалки получали закись-окись урана в виде желто-оранжевого порошка, который загружали в цилиндрические контейнера и отправляли на вторичные заводы на Урал.
Впечатляло автоклавное отделение с 125-кубовыми? автоклавами, в которые пульпу закачивали громадными буровыми насосами. Автоклавы работали с мешалками при температуре 150С и давлении выше 20 аТи. Иногда в автоклаве пробивало прокладку и звук выходящего пара был сродни звуку реактивного самолёта, летающего в цеху.
В пачуках происходили химические реакции и проходя мимо иногда попадал в невидимое облако газа, например аммиака, который сбивал дыхание и можно было потерять сознание. Чтобы не пострадать, надо было быстро добраться до приточной вентиляции, там отдышаться свежим воздухом и потом, зажав дыхание перебежать в безопасное место. И вообще, приходилось осматриваться и быть готовым к производственным опасностям.
В отделении измельчения цеха №2 ГМЗ – видна шаровая мельница и спиральный классификатор.
Управление процессом осуществлялось на местах вручную, но в операторской имелась мнемосхема передела, где была выведена вся регистрируемая информация о параметрах оборудования. Оператор Толя следил за показателями, и с моей помощью корректировал процесс, хотя и сам знал, что нужно делать не хуже меня. Мне же нужно было быть в курсе всего, что происходило в моём отделении, и я поначалу постоянное передвигался по цеху с вопросом: какие проблемы, что надо, чем помочь?.
Нужно заметить, что почти сразу после пуска, в начале 1970г, ещё до моего появления на заводе случился пожар, погибли люди и т.к. охрана – солдаты-азиаты ВВ не позволили рабочим выбежать на улицу и начали стрелять. В результате люди сгорели, хотя могли спастись, если бы не чурки ВВ. Несмотря на секретность об этом случае почти сразу сообщило радио Голом Америки. По этой причине на заводе очень строго следили за пожарной безопасностью.
На заводе существовала центральная диспетчерская, где располагался начальник смены ГМЗ и оператор, которые отслеживали всю обстановку в целом по заводу. Мастера всех отделений должны были докладывать начальнику смены завода о положении дел, проблемах. Доклады делались по телефону или непосредственно путём прихода в диспетчерскую завода. Так как мастер смены это уже ИТР, хоть и низшего звена, но уже не аппаратчик, который должен быть на своём рабочем месте, была возможность перемещаться и иногда отлучаться, оставаясь на связи ПГС (жаль, тогда у нас не было мобильников).
Самая неприятная смена была дневная с 8 до 16ч., когда на работу приходило всё верхнее начальство, доставляло беспокойство и отвлекало от работы нудными вопросами и поручениями. К тому же приходилось задерживаться, т.к они работали до 17ч, а наша смена заканчивалась в 16ч., благо, что вечером ходило несколько мотань.
Самая приятная смена была вечерняя с 16ч до 0ч, когда начальство уже накричалось за день, уже готовилось к отходу, поэтому было «мягким». Домой после вечерней смены возвращались к двум часам ночи и можно было нормально поспать. Летом можно было при свете погулять по территории завода и разведать все потайные углы.
Ночная смена с 0ч до 8 ч была нормальной в начале, когда после раскомандировки и приёма смены мы, мастера стекались к начальнику смены завода в центральную диспетчерскую, где в большой колбе на 3 литра заваривался чай (малая пачка 50г) и устраивалось чаепитие, общение «за жисть» и разные интересные рассказы.
В нашей смене нач.смены завода был Мартынов Алекс Терентьевич, мужчин лет чуть за 40, очень общительный, с юмором, интересный рассказчик и балагур. Мы с шутками-прибаутками тусовались около часа, потом разбредались по своим местам работать. Часам к 5-6 начинало клонить в сон, и чтобы не задремать, надо было двигаться, потом писать рапорт, заполнять наряды и т.д., борясь со сном. Утром, к 6 часам приходил механик Романенко и орал (иначе он не мог) про то, что гробят оборудование - шум на ровном месте, просто такой громогласный человек, какая же тут дремота.
После ночной смены, утром начальство могло задержать и потом, т.к. мотани уже ушли, приходилось добираться домой на редком автобусе. А иногда начальство назначало совещание днём всем мастерам и даже тем, кто работал в ночную смену. Приходилось после ночной смены не отдохнув, ехать снова на завод, чтобы посидев скучая 30 минут, потом добираться обратно досыпать. А вечером на смену в ночь. Однажды я это «продинамил» это мероприятие и получил депремирование на 30% в качестве воспитания.
На заводе в смену познакомился и сблизился с молодыми мастерами: Кушнаревым Геной, с ??Юрой из 3-го отделения, с маленьким Женей?? из Свердловска. Летом 74г на практику приезжали студенты Томского Политеха – Яша Штолер, В. Песня и др. Вместе в городе играли в футбол, ходили на танцы, в бор за стадионом, ездили со сменой в Боровое, слушали музыку, общались. Летом ездили купаться на р Аксу и на рыбалку на Селетинское водохранилище, которое ЦГХК построил для собственного водоснабжения.
Переход на работу в ЦНИЛ.
Так я проработал на ГМЗ где-то 1,5 года. Вроде и работа не хитрая и зарплата нормальная, но очень не нравился мне сменный режим работы и когда все как белые люди уходят на выходные, а ты как ущербный едешь на смену и в ночь. Но, главное, я видел, что на этой работе учитывая свои способности и желания, я не смогу «вырасти» по служебной линии и буду так работать всегда, отчего мне стало просто однообразно, скучно и не интересно.
Сестра работала в ЦНИЛе – в исследовательской лаборатории, почти как мини-НИИ. Иногда я приходил к ним в ЦНИЛ в гости, внешне обстановка нравилась. К нам в цех приходили на опробование инженеры и лаборанты из ЦНИЛа, познакомились, подружились. Поговорил, узнал про их работу, как-то заинтересовался.
Мой знакомый из ЦНИЛа рассказал, что у них появился новый начаЛник из германо-киргизии и ему рассказали про меня, что мол интересуюсь исследовательской работой. И вот в конце Зимы 75г. этот начаЛник пригласил меня к себе в кабинет на собеседование. И я пошёл послушать-посмотреть, тем более что там работали землячки из Лермонтова. НачаЛник рассказал про себя, расспросил меня, я рассказал про то, что мечтаю поработать около науки, может удастся подучиться в аспирантуре…
И вот начаЛник меня, как человека с производства, стал «окучивать» к себе в лабораторию, обещая сохранить зарплату, льготы, да ещё работа в день, ну и учёба. И эти посулы попали мне в душу на благодатную почву. И я повёлся, аж возбудился, размечтался.
Пришёл к Кадочникову В.П. с вопросом-известием про ЦНИЛ. И он сказал: одобряю, интересная разнообразная работа, возможность подучиться, больше узнать. Но имей в виду, что «если здесь в цеху тебе всю правду скажут в глаза, то ТАМ, в глаза могут «лазаря петь», а что на самом деле думают-считают - ты узнаешь позже». И пожелал удачи. Расстались хорошо и вспоминаю о нём с большой благодарностью.
В ЦНИЛе было несколько лабораторий, но из основных – производственных две: технологическая – гидрометаллурги-химики, где начальником был иронично-остроУмный кореец Анатолий Югай и лаборатория обогащения, та, куда недавно приехал из Киргизии новый начаЛник. В лаборатории было две группы: радиометрических методов – рук. Захаров Владим Иваныч из Киева?, у которого была обычная присказка: «Лучше перебдеть, чем недобдеть» и общих методов обогащения – рук. молодая лыжница Пашина Шура из Свердловского горного, которая потом переехала в пос. Малышева недалеко от Асбеста-Свердловской обл. Из инженеров в этой группе были Пирогов и две женщины из Лермонта. Пирогов вскорости уволился, поэтому и приняли меня. Позже подъехал Витал Тарюкин – выпускник нашего СКГМИ, но специальность МЦ и на два года раньше меня окончил. Он три года отработал в Норильске и съехал с Северов.
Сначала работа в лаборатории ЦНИЛ очень нравилась – с удовольствием рылся в справочниках, учебниках, узнавал новое, интересовался. Нравился молодой коллектив, умные разговоры, интеллигентная обстановка. Задачи по знакомому производству были простыми и знакомыми, но бывали и нестандартные вопросы. Режим работы вполне устраивал – пятидневка в день, сокращенный рабочий день, льготный стаж.
НачаЛник рассказывал, что он альпинист, горнолыжник, устраивал душевные беседы, произносил высокопарные фразы. Но постепенно мне показалось, а потом и подтвердилось, что его отношение к подчинённым было как-то выборочно неровным. Были любимцы и нелюбимцы. Сначала я был в первых, но как оказалось не навсегда.
Как-то начаЛник пригласил к себе домой в гости. Не пойти я не мог. И там за чашкой чая начаЛник начал как-то подробно расспрашивать: что думаю не только про работу, но и про сотрудников нашей лаборатории. И как-то мне это показалось странным, но по наивности высказался откровенно.
Как потом выяснилось, этот разговор оказался поворотным. Увы, получилось, что в лаборатории образовалось две группы сотрудников: одна во главе с начаЛником и лыжницей Шурой – блюдолизы=подхалимы, другая – принципиальные правдолюбы, в которой оказался и я. Получилось то, о чём меня предупреждал Кадочников - начались интриги. Например, лыжница Шура давала поручение: ты должен дать лаборанту такое задание, чтобы его нельзя было выполнить, на что я возражал и отказывался.
Но, тем не менее, жизнь и работа продолжались, в ЦНИЛе было много молодых инженеров – вместе играли в футбол, очень было популярно в обеденный перерыв устраивать турниры по блиц-шахматам. Хорошо играли Толя Югай, Володя Петрович, Валя Тихонов, Слава Яхно, Баранов?, Виталик Тарюкин, хвастливый Олег Петухов, Лузгин?, Вадим Кожевников, Володя Чернышов, Саша Голобов и др.
Особенно запомнился Анатолий Югай – кореец, он закончил, как и многие инжи в Степногорске, Томский Политех и отличался острым умом, языком и своей неистощимой иронией. А. Югай «вывел» величину алкоголя на человека в виде «ЛиГРил» - литр-грамм на рыло, т.е. в зависимости от массы выпивающего, т.к. сам был «худосочным». Запомнился энергичный, подтянутый, стремительный нач. геофизиков? Петр Федрч Касич, аналитик Волд Сопов, с которым в 93г случайно пересеклись на Многовершинке в Приамурье.
Понравилась творческая атмосфера молодого коллектива в ЦНИЛе, многие стремились к знаниям, продолжению учебы, работы. Был такой новаторский дух движухи, надежды на развитие и новые открытия. По субботам в городе, в коробке школы во 2-м мкр играли в футбол при любой погоде. Затем вместе ездили кто на своих машинах купаться на Аксу и на рыбалку на Селетинское водохранилище. Осенью нас отправляли в совхоз на помощь целинным хлеборобам.
Это все сотрудники основной технологической лаборатории, которая, как и лаборатория обогащения располагались в другом корпусе КИПа, ближе к 24 зданию завода. В основном здании управления ГМЗ, также размещалось начальство ЦНИЛ и другие второстепенные лаборатории: аналитики, охраны среды и др. Начальник ЦНИЛ Потапов В.П. интелегентный, строгий и требовательный, его зам по науке Нерлов?? - знающий и деликатный. Там также располагались лаборатории, где начальниками были Шумков, В К. Бубнов, Касич, Г. Конев и др.
Иногда к нам в ЦНИЛ приезжали сотрудники отдела обогащения из нашего ведомственного НИИ - ВНИИХТа: Воробьев А.Д, Мишин Н.Ф., Берсеньев Вик., Рафик Аширов. Мишин рассказал, что у них появился заумный доктор наук Шафеев Р.Ш. и я попросил его рассказать про себя и про свою мечту – подучиться в аспирантуре. На удивление получил приветливое письмо от Шафеева с приглашением приехать во ВНИИХТ сдавать экзамены, что впоследствии получило судьбоносное продолжение.
Летом 76г. я подсуетился и сдал в Целинограде кандидатские минимумы по философии и по иностранному. Стал интересоваться вопросом продолжения учёбы заочно в отраслевом НИИ в Москве. В октябре 1976г мы с Югаем поехали в Москву во ВНИИХТ для сдачи экзамена по специальности с целью поступления в заочную аспирантуру. Институт ВНИИХТ меня впечатлил и вскружил голову, оказалось, что есть возможность учиться очно в Москве целых 3 года. В сочетании с обстоятельствами в Степногорске принял решение попробовать кардинально изменить свою жизнь и поехал на учебу в Москву. Но это совсем другая история.
В середине ноября 76г после трёх лет жизни и работы в Степногорске я его покинул, предполагая, что на время. К тому времени сестра уже уехала в Лермонтов и у меня было острое насущное желание изменить свою жизнь.
Уезжал из Степногорска с печалью и грустью, возможно ещё и потому, что впечатлился от объявления в городе: «продаётся телевизор на казахском языке» и я остро почувствовал, что живу в чужой-казахской республике, а не в России (и это за 15 лет до развала Союза).
Как потом оказалось, решение покинуть Степногорск в Казахстане было ПРАВИЛЬНЫМ.
Уже в конце 80-х годов несколько раз приезжал в Степногорск в командировки. Внешне город остался прежним, разве только ухудшилось снабжение и все было по талонам. Кадочников В.П. дорос до зам директора ГМЗ.
Степногорск остался в моей памяти как молодой замечательный город моей молодости.