Её чемодан стоял в прихожей ровно сорок лет. Кожа потрескалась, замки заржавели, но выбросить его Антонина Степановна не позволяла: «Это память, Леночка. Память о том, как я пришла в этот дом с одним чемоданом и наделала ошибок». Лена терпела. Терпела свекровь, которая переезжала к ним «на неделю» после смерти мужа, да так и осталась. Терпела её советы, как кормить Мишеньку, как стирать его рубашки, как быть настоящей женой. Но в тот вечер, когда Антонина Степановна заявила, что внука нужно перевести в частную школу («Я договорилась!»), чемодан вдруг упал. Сам. Со звоном разбитого стекла и тишиной, густой, как кровь.
— Ты специально! — свекровь вцепилась в ручку чемодана, будто это Лена швырнула его. — Нет, — Лена смотрела на осколки фотографии в рамке. Той самой, где они с Мишей в день свадьбы. Антонина Степановна на ней стояла сзади, как тень. — Но, может, это знак? — голос дрогнул. — Знак?! — старуха фыркнула. — Знак, что тебе пора научиться держать дом в порядке!
Миша замер в дверях, жевал бутерброд, избегая глаз. Всегда избегал. «Мать старая, Лен. Потерпи». Терпела. Даже когда та переставила всю мебель («По фэн-шую!»), выбросила её кружечное бельё («Стыд!»), назвала «курицей» при сыне. Но сейчас, глядя на осколки их общей фотографии, Лена поняла: стекло режет только тех, кто молчит.
Антонина Степановна плела паутину мастерски. Утром — шёпотом сыну: «Леночка опять недосолила суп. Ты же язвенник!». Вечером — внуку: «Мама хочет отправить тебя в интернат, как я слышала?». Лена ловила обрывки фраз, как муха дрожащие нити. До того дня, когда сын спросил: — Мам, ты правда хочешь меня отдать? Ей стало плохо. Буквально. Скорая, капельница, диагноз: «нервы». Свекровь сидела у кровати, гладила её руку: — Видишь, что ты с собой делаешь? Надо слушаться старших.
Ночью Лена полезла на антресоль за старым пледом и наткнулась на коробку. В ней — письма. Письма Миши-старшего к матери, написанные ещё до их свадьбы. «Мама, она не умеет готовить. Может, не жениться?» Слово «курица» повторялось трижды.
— Сыграем в монополию? — Лена разложила купюры на столе в следующее воскресенье. — В наше время в карты играли, — буркнула свекровь, но села. Внук хихикнул, когда бабушка купила «Тюрьму». Но Лена вела игру к одному — к «Чемодану». Сектор, который она нарисовала сама. — Что это? — Антонина сморщила нос. — Память. Выбирай: потерять половину денег или рассказать правду, — Лена улыбнулась. — Игра такая.
Свекровь выбрала деньги. Но когда «Чемодан» выпал ей в третий раз, взорвалась: — Глупости! — Правда, — Лена положила на стол письма. — Почему вы отговаривали Мишу жениться на мне?
Тишина ударила громче крика. Сын побледнел, внук замер. Антонина Степановна впервые за 40 лет заплакала: — Он был моим единственным...
Правда, как соль: лечит, но щипет. Антонина Степановна уехала к сестре через неделю. Временно. Миша молчал три дня, потом принёс завтрак в постель: — Прости. Я... — Не надо, — Лена взяла чашку. — Но чемодан я выбросила.
Он стоял на помойке, тот самый, с треснувшей кожей. На следующий день Лена купила новый — красный, с цветочным принтом. Собрала в него плед, книгу и билет на море. Один.
— Ты уезжаешь? — Миша смотрел, как будто она была призраком. — Нет. Просто... проверю, могу ли.
Чужие люди в семье больше ничего требовать не смогут. Только если вы позволите. Антонина Степановна вернулась через месяц. Но теперь её кровать стояла в гостиной, а не в кабинете сына. Она всё ещё ворчала на суп, но Лена перестала солить его для неё.
А красный чемодан так и остался полупустым. На всякий случай.
Обращение к читателям:
Семья — не поле боя, но и не тюрьма. Каждый из нас держит в руках невидимый чемодан: кто-то набивает его чужими ожиданиями, кто-то — страхом сказать «стоп». А что лежит в вашем? Может, пора распаковать его, пока стекло не разбилось само?
P.S. Если ваша свекровь (или тёща) читает это — передайте ей, что в «монополию» лучше играть честно. Или не играть вообще.