Евгений Баратынский, один из самых недооцененных русских литераторов девятнадцатого века, автор «Пиров», по мнению литературоведа Александра Кушнера, «на полшага опередивших “Евгения Онегина”, но, тем не менее, всегда остающийся в тени великого Пушкина.
Это его стихи спустя полторы сотни лет читает в фильме «Доживем до понедельника» учитель истории Илья Семенович Мельников:
Не властны мы в самих себе,
И в молодые наши леты
Даем поспешные обеты,
Смешные, может быть,
Всевидящей судьбе.
Автор строк неизвестен его коллеге - преподавателю литературы в старших классах Светлане Михайловне, стихов этих она ранее не слышала и не читала.
-Кто это? Некрасов, Тютчев, Фет? - пытается угадать светоч знаний, попадая пальцем в небо.
- Это не из школьной программы. Баратынский, - отвечает Илья Семёнович.
– Ну, знаете! Баратынский! Никто не обязан помнить всех второстепенных авторов, – отбила удар незадачливая Светлана Михайловна.
– А его уже перевели, вы не слышали разве? - саркастически замечает Мельников. - Перевели недавно, да. В первостепенные.
Нет, не перевели, к сожалению. Сложно поверить, но сегодня многие считают, что Боратынский и Баратынский - два разных человека, и кто-то из них (Бог весть кто) - поэт. Хотя история проста: один из предков поэта, польский дворянин, владел замком Боратын в Галиции, от него и пошла фамилия, с трудом воспроизводимая в устной речи по-русски. И, хотя письма свои Евгений Боратынский подписывал через «о», на службе его стали именовать Баратынским, написание впоследствии закрепилось и в литературе.
«Радостное чувство свободы волновало мою душу…».
Неизвестно, как сложилась бы жизнь дворянского сына, мечтающего о военной карьере, если бы не жестокая шутка судьбы. В феврале 1816 года юный шалопай вместе с однокашниками по Пажескому корпусу организовал «общество мстителей», начитавшись «Разбойников» Шиллера. «Мстители» не нашли лучшего применения своей буйной фантазии как похитить пятьсот рублей и золотую табакерку у камергера Приклонского, за что Баратынский был с позором изгнан из корпуса с запрещением в производство в офицеры. Чтобы хоть как-то искупить свою вину, восемнадцатилетний юноша начинает службу с нуля - рядовым лейб-гвардейского Егерского полка, расквартированного в Петербурге.
Баратынский снимает квартиру на паях с юным бароном Антоном Дельвигом:
Там, где Семёновский полк, в пятой роте, в домике низком,
Жил поэт Баратынский с Дельвигом, тоже поэтом.
Тихо жили они, за квартиру платили не много,
В лавочку были должны, дома обедали редко.
Часто, когда покрывалось небо осеннею тучей,
Шли они в дождик пешком, в панталонах трикотовых тонких,
Руки спрятав в карман (перчаток они не имели!),
Шли и твердили шутя: «Какое в россиянах чувство!».
«Он у нас оригинален - ибо мыслит».
Баратынский печатает свои первые стихи, находясь в самом благоприятном творческом окружении «Союза поэтов» - Пушкина, Дельвига, Кюхельбекера, «сродных по музе, по судьбам». Князь Пётр Вяземский нарисовал общий портрет приятелей: «Это была забавная компания: высокий, нервный, склонный к меланхолии Баратынский, подвижный, невысокий Пушкин и толстый вальяжный Дельвиг».
Семь лет солдатской службы наконец закончились произведением в унтер-офицеры, прощённый Баратынский выходит в отставку и поселяется в Москве, где чувствует себя чужим и далеким от «общества». «Москва для меня новое изгнание», - сокрушается поэт.
А древняя столица с восторгом приняла свежие и изящные стихи Баратынского, да и Пушкин ценил талант своего друга: «Баратынский принадлежит к числу отличных наших поэтов. Он у нас оригинален - ибо мыслит. После него никогда не стану печатать своих элегий».
История сохранила для нас воспоминания молодой москвички, посетительницы светских салонов:
«Мы увидали Пушкина с хор Благородного собрания. Внизу было многочисленное общество, среди которого вдруг сделалось особого рода движение. В залу вошли два молодых человека. Один был блондин, высокого роста; другой брюнет — роста среднего, с чёрными кудрявыми волосами и выразительным лицом. Смотрите, сказали нам: блондин — Баратынский, брюнет — Пушкин. Они шли рядом, им уступали дорогу». Уступали дорогу! О многом говорящая аттестация, не правда ли?
Но Баратынский вовсе не считал свой дар совершенным, оценивая собственное творчество незаслуженно низко. В одном из стихотворений 1828 года проскальзывают уничижительные строки: «Мой дар убог, и голос мой не громок». Вечная тень Пушкина…
В 1827 году из печати вышел первый сборник его стихов и сочинений, а ровно через год поэма «Бал», причём под одной обложкой с «Графом Нулиным» Пушкина.
«Он шёл своею дорогой один и независим».
После трагической гибели Александра Сергеевича Баратынский живёт затворником в своей усадьбе Мураново, за весь 1838 год он написал всего пару десятков строк, не рассчитывая на дальнейшую поэтическую активность, да и в широкой популярности поэт никогда не нуждался.
Однако в 1842 году выходит из печати последний, самый замечательный сборник его стихов – «Сумерки», в оригинальной композиции: каждое последующее стихотворение продолжает предыдущее, внося в авторский цикл множество разнообразных оттенков и вариаций.
Издание нового сборника привело к настоящей трагедии: на Баратынского набросился прогрессивный «неистовый Виссарион». Свои бескомпромиссные суждения Белинский считал единственно верными и не подлежащими критическому обсуждению со стороны. Строки стихотворения «Последний поэт» вызвали у Белинского, убежденного в косности поэта, настоящую бурю возмущения - тот был обвинён в атаках на науку и просвещение. Вряд ли несчастный, раненый в самое сердце Баратынский видел в своих раздумчивых строках столь серьезную и неблагородную задачу:
Век шествует путем своим железным;
В сердцах корысть, и общая мечта
Час от часу насущным и полезным
Отчетливей, бесстыдней занята.
Исчезнули при свете просвещенья
Поэзии ребяческие сны,
И не о ней хлопочут поколенья,
Промышленным заботам преданы...
«Несколько раз перечитывал я стихотворения г. Баратынского и вполне убедился, что поэзия только изредка и слабыми искорками блестит в них. Основной и главный элемент их составляет ум, изредка задумчиво рассуждающий о высоких человеческих предметах, почти всегда слегка скользящий по ним, но всего чаще рассыпающийся каламбурами и блещущий остротами»,- жёстко расставлял точки над «i» признанный предводитель русских критиков, - теперь даже в шутку никто не поставит имени г. Баратынского подле имени Пушкина». Очевидно, что в данном случае Виссариона Григорьевича явно подвело его хвалёное «чутье гениального социолога».
Иосиф Бродский, очень любивший Баратынского за сходство мировосприятия, однажды высказал несколько даже крамольную для нас мысль: «Я думаю, что Баратынский серьезнее Пушкина. Разумеется, на этом уровне нет иерархии, на этих высотах...». Да и нужны ли эти вечные параллели и сравнения?…
Разуверение
Не искушай меня без нужды
Возвратом нежности твоей:
Разочарованному чужды
Все обольщенья прежних дней!
Уж я не верю увереньям,
Уж я не верую в любовь,
И не могу предаться вновь
Раз изменившим сновиденьям!
Слепой тоски моей не множь,
Не заводи о прежнем слова,
И, друг заботливый, больного
В его дремоте не тревожь!
Я сплю, мне сладко усыпленье;
Забудь бывалые мечты:
В душе моей одно волненье,
А не любовь пробудишь ты.
Признание
Притворной нежности не требуй от меня:
Я сердца моего не скрою хлад печальный.
Ты права, в нем уж нет прекрасного огня
Моей любви первоначальной.
Напрасно я себе на память приводил
И милый образ твой и прежние мечтанья:
Безжизненны мои воспоминанья,
Я клятвы дал, но дал их выше сил.
Я не пленен красавицей другою,
Мечты ревнивые от сердца удали;
Но годы долгие в разлуке протекли,
Но в бурях жизненных развлекся я душою.
Уж ты жила неверной тенью в ней;
Уже к тебе взывал я редко, принужденно,
И пламень мой, слабея постепенно,
Собою сам погас в душе моей.
Верь, жалок я один. Душа любви желает,
Но я любить не буду вновь;
Вновь не забудусь я: вполне упоевает
Нас только первая любовь.
Грущу я; но и грусть минует, знаменуя
Судьбины полную победу надо мной;
Кто знает? мнением сольюся я с толпой;
Подругу, без любви — кто знает? — изберу я.
На брак обдуманный я руку ей подам
И в храме стану рядом с нею,
Невинной, преданной, быть может, лучшим снам,
И назову ее моею;
И весть к тебе придет, но не завидуй нам:
Обмена тайных дум не будет между нами,
Душевным прихотям мы воли не дадим:
Мы не сердца под брачными венцами,
Мы жребии свои соединим.
Прощай! Мы долго шли дорогою одною;
Путь новый я избрал, путь новый избери;
Печаль бесплодную рассудком усмири
И не вступай, молю, в напрасный суд
со мною.
Не властны мы в самих себе,
И в молодые наши леты
Даем поспешные обеты,
Смешные, может быть, всевидящей судьбе.
В глуши лесов счастлив один…
В глуши лесов счастлив один,
Другой страдает на престоле;
На высоте земных судьбин
И в незаметной, низкой доле
Всех благ возможных тот достиг,
Кто дух судьбы своей постиг.
Мы все блаженствуем равно,
Но все блаженствуем различно;
Уделом нашим решено,
Как наслаждаться им прилично,
И кто нам лучший дал совет —
Иль Эпикур, иль Эпиктет?
Меня тягчил печалей груз,
Но не упал я перед роком,
Нашел отраду в песнях муз
И в равнодушии высоком,
И светом презренный удел
Облагородить я умел.
Хвала вам, боги! Предо мной
Вы оправдалися отныне!
Готов я с бодрою душой
На всё угодное судьбине,
И никогда сей лиры глас
Не оскорбит роптаньем вас!
Она
Есть что-то в ней, что красоты прекрасней,
Что говорит не с чувствами — с душой;
Есть что-то в ней над сердцем самовластней
Земной любви и прелести земной.
Как сладкое душе воспоминанье,
Как милый свет родной звезды твоей,
Какое-то влечет очарованье
К ее ногам и под защиту к ней.
Когда ты с ней, мечты твоей неясной
Неясною владычицей она:
Не мыслишь ты — и только лишь прекрасной
Присутствием душа твоя полна.
Бредешь ли ты дорогою возвратной,
С ней разлучась, в пустынный угол твой —
Ты полон весь мечтою необъятной,
Ты полон весь таинственной тоской.
От всей души я вас люблю
О своенравная София!
От всей души я вас люблю,
Хотя и реже, чем другие,
И неискусней вас хвалю.
На ваших ужинах веселых,
Где любят смех и даже шум,
Где не кладут оков тяжелых
Ни на уменье, ни на ум,
Где, для холопа иль невежды
Не притворяясь, часто мы
Браним указы и псалмы,
Я основал свои надежды
И счастье нынешней зимы.
Ни в чем не следуя пристрастью,
Даете цену вы всему:
Рассудку, шалости, уму,
И удовольствию, и счастью;
Свет пренебрегши в добрый час
И утеснительную моду,
Всему и всем забавить вас
Вы дали полную свободу;
И потому далёко прочь
От вас бежит причудниц мука
Жеманства пасмурная дочь,
Всегда зевающая скука.
Иной порою, знаю сам,
Я вас браню по пустякам.
Простите мне мои укоры;
Не ум один дивится вам,
Опасны сердцу ваши взоры;
Они лукавы, я слыхал,
И, всё предвидя осторожно,
От власти их, когда возможно,
Спасти рассудок я желал
Я в нем теперь едва ли волен,
И часто, пасмурный душой,
За то я вами недоволен,
Что недоволен сам собой.
Мой дар убог
Мой дар убог и голос мой не громок,
Но я живу, и на земли мое
Кому-нибудь любезно бытие:
Его найдёт далёкий мой потомок
В моих стихах: как знать? душа моя
Окажется с душой его в сношеньи,
И как нашёл я друга в поколеньи,
Читателя найду в потомстве я.
В дни безграничных увлечений…
В дни безграничных увлечений,
В дни необузданных страстей
Со мною жил превратный гений,
Наперсник юности моей.
Он жар восторгов несогласных
Во мне питал и раздувал;
Но соразмерностей прекрасных
В душе носил я идеал;
Когда лишь праздников смятенья
Алкал безумец молодой,
Поэта мерные творенья
Блистали стройной красотой.
Страстей порывы утихают,
Страстей мятежные мечты
Передо мной не затмевают
Законов вечной красоты;
И поэтического мира
Огромный очерк я узрел
И жизни даровать, о лира!
Твое согласье захотел.
Элегия
Нет, не бывать тому, что было прежде!
Что в счастье мне? Мертва душа моя!
"Надейся, друг!" — сказали мне друзья.
Не поздно ли вверяться мне надежде,
Когда желать почти не в силах я?
Я бременюсь нескромным их участьем,
И с каждым днем я верой к ним бедней.
Что в пустоте несвязных их речей?
Давным-давно простился я со счастьем,
Желательным слепой душе моей!
Лишь вслед ему с унылым сладострастьем
Гляжу я в даль моих минувших дней.
Так нежный друг, в бесчувственном забвенье,
Еще глядит на зыби синих волн,
На влажный путь, где в темном отдаленье
Давно исчез отбывший дружний челн.
Муза
Не ослеплен я музою моею:
Красавицей ее не назовут,
И юноши, узрев ее, за нею
Влюбленною толпой не побегут.
Приманивать изысканным убором,
Игрою глаз, блестящим разговором
Ни склонности у ней, ни дара нет;
Но поражен бывает мельком свет
Ее лица необщим выраженьем,
Ее речей спокойной простотой;
И он, скорей чем едким осужденьем,
Ее почтит небрежной похвалой.
Сначала мысль, воплощена…
Сначала мысль, воплощена
В поэму сжатую поэта,
Как дева юная, темна
Для невнимательного света;
Потом, осмелившись, она
Уже увертлива, речиста.
Со всех сторон своих видна,
Как искушенная жена
В свободной прозе романиста;
Болтунья старая, затем
Она, подъемля крик нахальный,
Плодит в полемике журнальной
Давно уж ведомое всем.