Я сидела за швейной машинкой в спальне, подшивая Машину юбку, когда Катя швырнула записку мне на стол. Листок — мятый, как старый фантик, — упал прямо на ткань, иголка дёрнулась, и строчка пошла криво, как моя жизнь в последние дни. Я подняла глаза — дочка, 16 лет, стояла в дверях, руки скрещены, взгляд — как нож в масло.
— Прочитай, — буркнула она, глядя на меня, как на чужую.
Я взяла записку, чувствуя, как пальцы дрожат. Почерк её — резкий, злой, буквы прыгают, как будто она писала на бегу. "Мам, ты врёшь. Я знаю". Три слова, как три удара в грудь. Врёшь? Знает? Я замерла, машинка загудела в тишине, а сердце заколотилось, как молоток.
— Что это? — голос мой был хриплым, как старый патефон.
— Правда, — бросила она, шагнув ближе. — Ты мне скажи.
Правда? Я могла бы отмахнуться — подростки, драмы, всё такое. Но знаете, девочки, что-то в её глазах — острых, как этот мартовский ветер за окном, — подсказывало: это не просто записка. Это мой стыд, который она раскопала.
Я выключила машинку, листок остался в руках. Катя стояла, глядя на меня, как судья на приговорённого. Олег был на работе, младший, Артём, у бабушки. Мы с ней были одни в этой спальне, где пахло нитками и её духами — сладкими, дешёвыми, подростковыми.
— Что я знаю? — спросила я, стараясь держать голос ровным.
— Про папу, — сказала она, ткнув пальцем в воздух. — И про неё.
Папу? Её? Я замерла. Олег? И кто-то ещё? Я могла бы рассмеяться — Олег, с его пивом и диваном, и "она"? Но её лицо — бледное, с красными пятнами от злости, — остановило меня.
— Про кого? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Про Ирку, — бросила она, глядя мне в глаза. — Ты знала?
Ирка? Ирина? Коллега с работы, с длинными ногами и улыбкой до ушей? Я видела её на корпоративе — она смеялась с Олегом, а я думала: "Ну и пусть". Теперь — не "пусть".
— Знала что? — голос мой стал холодным, как этот мартовский день.
— Что он с ней, — сказала она тихо. — А ты молчала.
Молчала? Я могла бы закричать, но записка — "Мам, ты врёшь. Я знаю" — жгла мне пальцы. Она думает, я знала? И скрывала?
Девочки, вы тоже ловили себя на мысли: "А вдруг дети знают больше нас?" Я ловила. Катя ушла в свою комнату два дня назад, хлопнув дверью, а теперь — вот это. Записка. Я могла бы выбросить её, сказать: "Ты придумала". Но знаете, что я сделала? Спросила:
— Откуда знаешь?
— Видела, — буркнула она, глядя в пол. — Вчера. В машине.
Вчера? Олег сказал, что был на складе — "работа, устал". Я вспомнила его куртку — запах бензина, который он объяснил "машина барахлила". А теперь — Ирка. И Катя, которая видела.
— Что видела? — голос мой стал резким, как иголка в машинке.
— Они целовались, — сказала она, сжимая кулаки. — А ты знала.
Целовались? Я могла бы заплакать, но вместо этого я встала, шагнула к ней.
— Я не знала, — сказала я тихо. — Клянусь.
Она посмотрела на меня — глаза её были мокрые, как этот дождь за окном.
— Тогда почему не спрашивала? — бросила она. — Он воняет бензином каждый вечер!
Не спрашивала? Я замерла. Правда. Я не спрашивала. 15 лет брака, и я молчала, как дура.
Я могла бы выгнать её из комнаты, сказать: "Не твоё дело". Но её записка — "мой стыд" — лежала на столе, как приговор. Я села обратно, глядя на неё.
— Катя, — начала я тихо, — я не знала.
— Врёшь, — буркнула она, шагнув к двери. — Ты всегда врёшь.
Всегда? Я могла бы закричать, но тут телефон зазвонил — Олег. Я взяла, дрожащими руками.
— Лен, что там? — голос его был усталым, как всегда.
— Ты где? — спросила я, глядя на Катю.
— На работе, — буркнул он. — Скоро буду.
На работе? Я могла бы поверить, но Катя шагнула ко мне, выхватила телефон.
— Ты с Иркой! — крикнула она в трубку. — Я видела!
Тишина. Потом — щелчок. Он бросил трубку. Катя швырнула телефон на кровать, глядя на меня.
— Видишь? — сказала она тихо. — А ты молчала.
Я замерла. Молчала? Да. Я молчала. И это был мой стыд.
Олег пришёл через час. Я сидела в спальне, Катя ушла к себе, хлопнув дверью — как всегда. Он вошёл, бросил сумку, посмотрел на меня.
— Что с ней? — буркнул он, снимая куртку.
— Она видела, — сказала я, глядя на него. — Тебя с Иркой.
Он замер, как олень перед фарами. Я могла бы закричать, но вместо этого я взяла записку, показала ему. "Мам, ты врёшь. Я знаю".
— Это её, — сказала я тихо. — И мой стыд.
Он взял листок, прочитал, сжал в кулаке.
— Она придумала, — буркнул он, глядя в пол.
— Придумала? — я встала, шагнув к нему. — А бензин? А звонки?
Он отвернулся, ушёл в гостиную. Я могла бы догнать его, но вместо этого я пошла к Кате. Её комната — бардак, как её жизнь: шмотки, тетради, её велосипед в углу. Она сидела на кровати, глядя в окно.
— Катя, — сказала я тихо, — я не знала.
— Знала, — буркнула она, не оборачиваясь. — Просто молчала.
Молчала? Я могла бы спорить, но её слова — как иголка в сердце. Да. Я молчала.
Девочки, вы тоже молчали, когда надо было кричать? Я молчала. 15 лет я варила суп, шила юбки, а Олег вонял бензином, и я не спрашивала. Теперь — её записка. Мой стыд. Я могла бы уйти, но осталась.
— Прости, — сказала я, глядя на её спину.
— За что? — буркнула она.
— Что молчала, — выдохнула я.
Она повернулась, глаза её были мокрые, но злые.
— А он? — спросила она тихо. — Ты его простишь?
Его? Я замерла. Олег? Я могла бы сказать "да", но тут дверь скрипнула — он стоял в проёме, глядя на нас.
— Лен, — начал он, голос его дрогнул. — Это не то, что ты думаешь.
Не то? Я могла бы рассмеяться, но Катя встала, шагнула к нему.
— Я видела, — сказала она тихо. — А ты врал.
Он посмотрел на неё, потом на меня.
— Прости, — буркнул он, глядя в пол.
Прости? Я могла бы крикнуть, но вместо этого я взяла записку, швырнула ему в лицо.
— Уходи, — сказала я холодно.
Он ушёл. Дверь хлопнула — как выстрел. Катя посмотрела на меня.
— Ты не врёшь? — спросила она тихо.
— Нет, — сказала я, глядя ей в глаза.
Она кивнула, ушла к себе. А я осталась с её запиской — моим стыдом. И знала: это не конец.
Дорогие читательницы, у вас тоже дети находили ваш стыд там, где вы его прятали? Подписывайтесь на "Семейные саги: за кулисами жизни" — здесь истории, которые смешат, трогают и учат. Что дальше с Леной и Катей? Узнайте в новых сагах — подпишитесь прямо сейчас и погрузитесь в мир семейных тайн!