В изложении православного писателя С. А. Нилуса рассказ одного из оптинских духовников о. Феодосия (+9.03.1920), впоследствии игумена, начальника Оптинского Скита (октябрь-ноябрь 1908): "Собралась собороваться партия богомольцев, душ четырнадцать, исключительно женщин. В числе их была одна, которая собороваться не пожелала, а попросила позволения присутствовать зрительницей при совершении таинства.
По совершении таинства смотрю, подходит ко мне та женщина, отводит меня в сторону и говорит: "Батюшка, я хочу исповедоваться и, если разрешите, завтра причаститься и потом у вас пособороваться".
Я разрешил её от греха, допустил к Причастию на другой день и объяснил, чтобы она собороваться пришла в тот же день часам к двум пополудни. На следующий день женщина эта пришла ко мне несколько ранее назначенного часа, взволнованная и перепуганная.
- Батюшка, - говорит. - Какой страх был со мною нынешней ночью! Всю ночь меня промучил какой-то высокий страшный старик: борода всклокоченная, брови нависли, а из-под бровей такие острые глаза, что как иглой в моё сердце впивались. Как он вошёл в мой номер, не понимаю, не иначе, это была нечистая сила...
Ты думаешь, - шипел он на меня злобным шепотом, - что ты ушла от меня? Врешь, не уйдёшь! По монахам стала шляться да каяться - я тебе покажу покаяние! Ты у меня не так ещё завертишься: я тебя и в блуд введу, и в такой-то грех, и в этакий...
И всякими угрозами грозил ей страшный старик и не во сне, а въяве так, что бедная женщина до самого утреннего правила, - до трех часов утра, - глаз сомкнуть не могла от страха. Отступил он от неё только тогда, когда соседи её по гостинице стали собираться идти к правилу.
-Да кто же ты такой? - спросила его, вне себя от страха, женщина.
- Я - Лев Толстой! - ответил страшный и исчез.
- А разве ты знаешь, - спросил я, - кто такой Лев Толстой?
- Откуда мне знать? Я неграмотная.
- Может быть, слышала? - продолжал я допытываться, - не читали ли о нем чего при тебе в церкви?
- Да нигде, батюшка, ничего о таком человеке не слыхала, да и не знаю, человек ли он, или что другое".
Такой рассказ я слышал из уст духовника святой Оптиной Пустыни, человека для меня совершенно достоверного. Что это? Неужели Толстой настолько стал "своим" в том страшном мире, которому служит своей антихристианской проповедью, что в его образ перевоплощается сила нечистая?.. "
Св. Феофан Затворник в письме к протоиерею Николаю Ф. (24.01.1873 г.) : "Вы помянули, что многие переходят в иную веру, начитавшись сочинений Толстого. Диво! У этого Льва никакой веры нет. У него нет Бога, нет души, нет будущей жизни, а Господь Иисус Христос - простой человек. В его писаниях хула на Бога, на Христа Господа, на Св. Церковь и её Таинства. Он разрушитель царства истины, враг Божий, слуга сатанин, как написал сам св. апостол Павел волхву Еллиму, противившемуся его проповеди на острове Кипре (Деян. 13, 8-10). Этот бесов сын дерзнул написать новое Евангелие, которое есть искажение Евангелия истинного. И за это он есть проклятый Апостольским проклятием. Апостол святый Павел написал: "Кто новое Евангелие будет проповедовать да будет проклят, анафема" (Гал. 1,8) В Евангелии богохульника сего цитаты похожи на наши, а сам текст - другой. Посему он есть подделыватель безчестнейший, лгун, обманщик. Если дойдёт до вас какая-либо из его бредней, с отвращением отвергайте... В наших духовных журналах он разобран до последних косточек, и всесторонне обличен в безумии и злоумии. Но журналы духовные кто читает? А тетрадки Толстого ходят по рукам секретно, и секретно распространяют ложь".
Св. праведный о. Иоанн Кронштадский (1905 г.):" Наши юноши интеллигенты извратили всякий общественный и учебный порядок: взяли на себя дело политики и суда, не будучи никем к тому призваны взялись судить своих начальников, учителей, правительство и едва не самих царей, судили и осудили со своим главой Л. Толстым Самого всемирного и страшного Судию Христа Бога, грядущего со славою судить живых и мертвых, дерзко осудили Святую Церковь Христову, её учение, спасительные таинства и служителей Христа".
(1906 г.)" Но, впрочем, недоучки и переучки... верят бредням еретика Толстого и подобных ему безверов, а не Богу Истинному, и потому живут и действуют так, как будто никому не будут давать ответ в своих словах и делах, обоготворяя самих себя, свой разум и свои страсти".
1907 г." И за сие пошлёт им Бог действия заблуждения, так что они будут верить лжи (и верят лжецу Толстому), да будут осуждены все, не веровавшие истине, но возлюбившие неправду". (2 Фес. 2,4,7-12).
" Ныне у нас многие не только не причащаются, а ещё и богохульничают против Св. Тайн... Таков Лев Толстой и все последователи его - наша так называемая интеллигенция. Вот до какого безумства дошли многие!"
Из предсмертного дневника (1908 г.): "Правительство либеральничащее выучилось у Льва Толстого всякому неверию и богохульству, и потворствует печати, смердящей всякою гадостью страстей; все дадут ответ Богу — все повторы.
3емное отечество страдает за грехи Царя и народа, за маловерие и недальновидность Царя, за его потворство неверию и богохульству Льва Толстого и всего так называемого образованного мира ".
" Лев Толстой и пред кончиной своей, по своей непостижимой и упорной гордости, занимается баснями о каком-то пастушке простосердечном (а простоты-то, вон, и нет у Толстого), который очень хотел бы умывать ноги Богу и пр.; а Моисей, пророк, узнал будто бы об этом, пригрозил ему: зачем ты Бога представляешь человеком и просишь у Него того, в чем Он не нуждается, и с того времени пастух разсердился на Бога и не стал ничего просить у Него. Бог, будто бы, сделал выговор Моисею: зачем он отогнал от Него, от Господа, этого простого человека? И я, говорит Толстой, хочу быть, как этот пастушок, и не чрез кого-либо, а лично хочу угождать Ему, как умею! Какая идиллия! Какая дурь в старости! Какая сатанинская гордость! Не хочу знать Сына Божия, чрез Которого одного можно придти к Богу; не хочу Троицы; не хочу Церкви. Какое невежество, дикость".
Итак, молодой Толстой ищет великого приложения своих сил, чувствуя, что «рожден не для того, чтобы быть таким, как все». И уже в марте 1855 эти мысли приводят его к грандиозному утопическому замыслу, осуществлению которого он решил посвятить жизнь, – «основание новой религии, соответствующей развитию человечества, религии Христа, но очищенной от веры и таинственности, религии практической, не обещающей будущее блаженство, но дающей блаженство на земле». Через пять лет, во время похорон любимого брата, идея обрела конкретную форму – «написать матерьялистическое Евангелие, жизнь Христа-материалиста» – форму, вполне соответствовавшую собственной мысли Толстого.
Прежде всего Толстой полностью отказался от связи христианства с Ветхим Заветом, которая приводит к противоречию между верой во «внешнего, плотского творца» и ожиданием Мессии и простой и ясной христианской истиной без мистики. Толстой вычеркнул все строфы о чудесах Спасителя, Которого он считал обыкновенным человеком. Толстовское евангелие «по смыслу» кончается смертью Иисуса на кресте, когда Он, «склонив голову, предал дух». Дальнейшие евангельские строфы о погребении, воскресении, явлении апостолам и вознесении были вычеркнуты Толстым как «ненужные» (его любимое слово), противоречащие разумному пониманию. Вопрос о бессмертии Лев Толстой, судя по воспоминаниям современников, решал до конца жизни. Он был уверен в том, что человек после смерти «соединяется с Отцом» каким-либо образом, но не будет иметь личного воскресения и продолжения личностного существования в загробной жизни, так как наличие бессмертной души Толстой не признавал. «Воскресение мертвых» его истолкованием означает пробуждение духовной сущности в человеке и начало жизни истинной освобождением от жизни «плотской». Евангельскую строфу «И Я воскрешу его в последний день» Толстой переводит как «и возбужу его до последнего дня». Толстой тщательно выхолащивал Божественное содержание, сочиняя галиматью. Все держится на иносказании, все фразы обретают другое значение, везде – интерпретация текста согласно изначальным идеям, что обусловило его поразительное убожество.
Само слово «евангелие» – «благая весть» – Толстой перевел как «возвещение о благе». Христос у Толстого отличается от евангельского Христа, во-первых, тем, что Он не говорит (из Евангелия вычеркнуто), во-вторых, тем, что Он говорит (оставлено и переведено), в-третьих, тем, что Он говорит сугубо толстовские истины, вроде: «Чтобы понимать Меня, вы должны понимать то, что Отец Мой не то что отец ваш, тот, которого вы называете богом. Ваш отец есть бог плотский, а Мой Отец – дух жизни. Ваш отец бог есть бог мстительный, человекоубийца, тот, который казнит людей, а Мой Отец дает жизнь. И потому мы разного отца дети». Христос Толстого – враг Церкви и мистики. Он Сам не считает Себя Мессией и смысл Своего учения видит в том, чтобы опровергнуть иудейскую веру в Творца и дать вместо нее истину о благе. Он – обыкновенный человек, древний мудрец, понявший истину, личному примеру которого – самопожертвованию – должны последовать люди для достижения всеобщего счастья. Все, что Христос сказал о Себе как о Сыне Божием, в толстовской интерпретации относится ко всем людям без исключения, ибо, по Евангелию, каждый человек – сын Божий (Толстой позволял себе столь простые и ясные выводы). Люди же прозвали Его Христом (Помазанником Божиим) в том смысле, что Он учением о сыновности Богу «возвестил истинное благо».
Толстой превращает христианство в философскую утопию о государстве и о будущем идеальном обществе. Он рисует образ царствия Божия, долженствующего осуществиться на земле. Толстовское евангелие дает такой же утопический образ мира, какой дают описания городов «соляриев» или «утопийцев». Иисус Христос у Толстого не просто фанатик, мечтатель, мученик, идеалист, первый среди равных постигший истину. Он - первооткрыватель божественного закона, создатель учения о царствии Божием на земле, возвестивший людям о смысле и человеческой жизни, и человеческой истории.
Что же есть закон Божий? Толстой выделил в Евангелии Нагорную проповедь как сущность закона Христа и противопоставил ее Никейскому символу веры как сущности Православия. Объясняется такое выделение тем, что заповеди Нагорной проповеди выражают то новое, по сравнению с законами Моисея, что принес именно Христос. Главным был закон о непротивлении злу насилием, избавляющий человечество от его собственного зла: делай добро в ответ на зло, и зло искоренится. Всего Толстой установил в христианстве пять заповедей, исполнение которых дает осуществление царствия Божия (1. Не обижать никого и делать так, чтобы ни в ком не возбудить зла. 2. Не любезничать с женщинами; не оставлять той жены, с какой сошелся. 3. Ни в чем не клясться. 4. Не противиться злу, не судить и не судиться. 5. Не делать различия между своим отечеством и чужим, «потому что все люди – дети одного Отца»). Сущностью же учения Христа, изложенной в самой сжатой форме, Толстой считал молитву «Отче наш». Он предложил свой «перевод» молитвы. Этот «перевод» – квинтэссенция толстовских идей. Вот он.
Отче наш – Человек – сын Бога.
Иже еси на небесех –Бог есть бесконечное духовное Начало жизни.
Да святится имя Твое – Да будет свято это Начало жизни.
Да приидет Царствие Твое – Да осуществится Его власть во всех людях.
Да будет воля Твоя яко на небеси – И да совершается воля этого бесконечного Начала как в самом себе;
И на земли – так и во плоти.
Хлеб наш насущный даждь нам – Жизнь временная есть пища жизни истинной.
Днесь – Жизнь истинная – в настоящем.
И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим. – И да не скрывают от нас этой истинной жизни ошибки и заблуждения прошлого,
И не введи нас во искушение – и да не вводят нас в обман.
Но избави нас от лукавого – И тогда не будет зла,
Яко Твое есть Царство и Сила и Слава – а будет Твоя власть и сила и разум.
Интересно отметить еще одну деталь. Перевод Евангелий и трактовка их смысла сделаны Толстым, этим выдающимся мастером слова, нарочито упрощенно, грубо, кощунственно, иногда с бранными выражениями, вульгарно. Толстой, разумеется, адресовался к простому читателю, но вряд ли в одной только популярности изложения дело, ведь речь идет о труде в 800 страниц, половину которого составляют церковные и толстовские комментарии к переводу и толкованиям подлинных евангельских стихов. Думается, что это тоже художественный прием: нарочитая грубость и простота выражает презрение к окружающей «ложной жизни», намеренно опрощая суть христианской истины и демонстрируя всю простоту и ясность жизни по ней в противовес сложному мистическому церковному вероучению.
Лучше всех о Толстом и толстовстве сказал И. Концевич, изучавший истоки толстовской «душевной катастрофы»: «Чувство превосходства над всеми и всем – вот та внутренняя тайная сила, которая руководит ходом всей его жизни. Не свободен в поисках истины и разум; подчиняясь главной страсти, Толстой является ее рабом, ее жертвой. Чувство собственного превосходства заставляет Толстого с молодых лет стремиться стать учителем человечества. С этой целью он задумывает создание новой, высшей, превосходнейшей религии, долженствующей осчастливить человечество. Так Евангелие приносится в жертву этой страсти. Молоху, царящему в сердце Толстого».