Я выросла в детдоме, а спустя годы мне пришлось приютить мать, ставшую бомжем

Знаете, я долго не хотела говорить об этом, но, наверное, наступает пора, когда пора уже кому-то это рассказать. Мне 30 лет. Детство у меня было, мягко говоря, непростое. Родители пили, дома постоянно были скандалы, драки. Отец вскоре исчез из нашей жизни, а мама продолжала «жить, как умеет». Мне было лет восемь, когда я уже понимала, что мне противно находиться рядом с ней. В квартире вечно стоял запах перегара, сигарет, дешёвой еды. Она могла спать днями напролёт, не замечая, есть ли у меня еда, сделаны ли уроки. Иногда приходили какие-то мужики. Это было ужасно.

В одиннадцать лет меня забрали в детский дом. И знаете, это было счастье. Может, странно так говорить, но я впервые почувствовала себя в безопасности. Там были нормальные люди, тишина, порядок. На меня никто не орал по ночам, не будил, требуя сбегать за водкой. Я училась, жила, дружила. Больше всего мне нравилось ходить в библиотеку – там я могла часами читать книги, представляя, что живу другой жизнью. Некоторые воспитатели были очень добры ко мне, даже пытались заменить семью. В 16 лет я впервые поехала на море с группой от детского дома – это был мой первый настоящий отдых, и я помню тот восторг, когда впервые увидела волны.

Потом поступила в колледж, познакомилась с будущим мужем, у нас появились дети. Я строила свою жизнь и старалась вообще не вспоминать, откуда я. Муж знал про моё прошлое, но никогда не лез с расспросами – и за это я ему благодарна.

Но прошлое, как оказалось, не отпускает. Год назад мне позвонили и сказали, что моя мать — бомж. Она еле ходит, больная, старая. Я вроде бы понимала, что по-человечески правильно ей помочь. Но внутри всё сжималось от одной только мысли, что она снова будет рядом. Я сделала ей прописку, поселила у себя. Квартира у нас небольшая, но отдельная комната для неё нашлась.

И вот теперь я каждый день сталкиваюсь с ней. Я не могу спокойно находиться рядом. Мне неприятно садиться на тот же стул, которым она пользуется, противно заходить в её комнату. Даже запах её одежды вызывает у меня отвращение. Я понимаю, что это неправильно, что она всё-таки мой родной человек, но ничего не могу с собой поделать. Она, конечно, старается следить за собой, но мне все равно неприятно.

Я никогда не называю её «мама». Просто не могу. Она для меня чужая. Мужу вообще надо Нобелевскую премию мира дать за то, что терпит все это. А мне как смягчиться, если я помню, что мне приходилось донашивать грязные вещи, потому что она не стирала, что я пряталась от её пьяных припадков, что в детстве мечтала, чтобы её просто не было?

Она пытается что-то говорить, иногда рассказывает про свою жизнь на улице. Говорит, что было страшно, что зимой особенно тяжело, что её несколько раз грабили. Как-то раз она призналась, что иногда вспоминала обо мне, но не пыталась меня искать – стыдно было. Но мне от этого не легче.

Я делаю минимум, который должна, но тепла во мне нет. И что с этим делать, я не знаю.