Ростовский кремль показал новый документальный фильм Екатерины Аркаловой о людях и святынях Донбасса. Жители и гости Ростова Великого одними из первых погрузились в новеллы, собранные в единую картину «Воля Твоя». Пресс-служба Государственного музея-заповедника «Ростовский кремль» задала Екатерине Аркаловой вопросы о документальном кино, южнорусском ритме жизни и многом другом.
Ростовский кремль: Символично, что мы с тобой говорим в экспозиции «Арсенал Ростовского кремля». Ведь ты снимала фильм там, где оружие является одним из главных инструментов людей, с которыми общаешься, когда приезжаешь на Донбасс. Поэтому первый вопрос такой: фильм «Воля Твоя» – он больше про оружие или про иконы?
Екатерина Аркалова: Он и не об оружии, и не об иконах. Он – о стоицизме. По-моему, давным-давно, я не помню, кто из моих знакомых ввёл в обиход фразу «донецкий стоицизм», которая характеризует жителей Донбасса.
РК: Как будто бы это был философ Андрей Коробов-Латынцев.
ЕА: Да, по-моему, это Андрей как раз о стоиках-дончанах и говорил. И «Воля Твоя» – это фильм о победе духа, прежде всего. Можно сколько угодно говорить о сохранности разных предметов – икон, живописи или архитектуре. Но нет, это – история людей, как и в других моих фильмах. А все остальное – это, скажем так, иллюстрации их внутренней борьбы, их внутренней победы и веры. Кроме веры в Бога там вряд ли что-то можно ещё уберечь.
РК: Как люди, работающие в кадре, мы с тобой знаем, что всегда есть вещи, которые нужно оставить за кадром. Вот это мы принципиально показываем, а это – принципиально игнорируем. Какие установки у тебя были, когда ты решала для себя, что точно не должен увидеть зритель?
ЕА: Это людская немощь. Откровенная немощь, которая спровоцирована войной. Допустим, Авдеевка. С неё начинается вторая часть фильма. Когда мы снимали и передвигались по остаткам домов, по скелетам улиц, три раза нам на пути встречалась бабушка в таком синем васильковом платке. Она есть в кадре…
И вот эта бабушка попадалась нам трижды. Наш провожающий, который, естественно, имеет отношение к вооруженным силам, рассказал её историю: она – мать бойца, который давно погиб, а она не может в это поверить. Она совершенно одинока, и она – ежедневно с тележкой в руках, в которой собраны какие-то вещи для того, чтобы прожить день или два, она постоянно ходит по улице в Авдеевке и ищет своего сына, зная, что сын мёртв.
Вот это я не стала показывать в фильме. У меня была возможность взять у неё интервью, но я понимаю, что – нет. Если люди просили не снимать что-то в моменте, когда мне тяжело говорить и буквально пробивало на слезы, я тоже это убирала из виду.
Еще я попыталась сделать кино о войне без войны в кадре.
РК: Как живут служители церкви на Донбассе?
ЕА: Например, когда ты приезжаешь в Свято-Успенский Николо-Васильевский монастырь под Углердаром, тебя встречают монахи в обычной одежде. А ты, значит, – как киборг: в броне, в шлеме, в бронежилете – ходишь с ними, с этим звуком, с этой камерой. В итоге мы просто всё сняли с себя, когда приехали в монастырь, оставили где-то в нижнем храме, где до сих пор молятся монахи. Непрестанно молятся, 24 часа, они сменяют друг друга. Прямо сейчас молитва продолжается…
РК: Меня всегда интересовало пространство ритуалов, каких-то повторяющихся действий. Сейчас ты как раз об этом говоришь. Это же определенный ритм местности. Мы с тобой знаем, что в южнорусских степях свой ритм. Та же самая дорога, она задает этот ритм постоянно. Если бы ты, например, сняла художественное произведение на базе «Воли Твоей», какой саундтрек был бы у этого фильма?
ЕА: Вот про музыку – отдельная история. Музыку написала моя хорошая подруга – Лариса Аракелова. Она пишет действительно классную электронику. Для создания треков она попросила у меня образные зарисовки. Я показывала ей фрагменты дороги, храмы, людей, портреты, снятые на телефон. И у неё из этого сложился саундтрек. Она написала четыре темы для фильма, и это получилась такая смесь эмбиента [стиль электронной музыки, – примеч. РК] с молитвой, но эта молитва не словесная, это такой плач с колокольным звоном, которые меняют свой ритм. Если вслушаться, можно услышать медленное сердцебиение большого-большого дракона, который живёт в южнорусской степи…
РК: …в курганах.
ЕА: Да, курганы! А ещё – эхо проезжающей тяжёлой техники, не очень громкая и непохожая даже, которую нельзя было бы вычленить – и сказать, что она из проезжающего танка или БТРа. То есть это такая достаточно вязкая, гулкая и в то же время очень дышащая музыка.
РК: Часто общаюсь со штурмовиками, которые воевали или продолжают выполнять боевые задачи. Так один из моих знакомых однажды сказал, что лучше всего происходящее на территории войны описал Ярослав Гашек в романе «Похождения бравого солдата Швейка». Часто эта территория напоминает поле абсурда. Особенно когда начинаешь сравнивать, что происходит «на земле» и в Телеграм-каналах. Две параллельные реальности.
ЕА: Очень чётко ты сейчас сказал, про каналы и репрезентацию войны. Действительно, можно быть диванным экспертом, который никогда из родного Петрозаводска не выезжал, но быть при этом очень крутым военным блогером, который рисует стрелочки на карте. Я могу сказать про своих коллег, которые действительно не вылезали из зоны боевых действий, в отличие от меня, которая приезжала делать туда свои кадры. Они не считают себя военными корреспондентами. Они считают себя специальными корреспондентами. Военкоры – это люди, которые вместе с солдатами, вместе с бойцами. И сейчас у нас такие должности есть. Сейчас можно заключить контракт и пойти в штат. Всё остальное – это игра: можно надеть на себя каску с броником, значит, у какого-нибудь КПП сфотографироваться, сделать джамбу – и всё. Понятно, что от этого все устали, люди не дураки.
РК: Следует различать военкоров от военблогеров.
ЕА: Тем более что за последние пару лет уже стало слишком опасно встретить военного блогера, потому что ты никогда не знаешь, где в городе тебя может настигнуть чья-то птичка, или что-то ещё.
Но абсурд и хаос войны в другом. Есть в Авдеевке этажка, где живут люди, которые не уехали…
РК: А вот это самое страшное – есть люди, которые никогда не уезжают.
ЕА: И не собираются. Они построили детскую площадку во время обстрела у себя во дворе. Там садовое творчество из покрышек, веников, лебедей. Они написали на картонке: «Авдеевка». И поставили пластиковый стол со стульчиками рядом с мемориальным крестом.
РК: Это внутренняя Авдеевка, получается.
ЕА: Авдеевка внутри Авдеевки. В черте одного двора находится подвал магазина, над которым написано: «Мы открылись». И там совершенно свой микрокосмос. А кругом всё летает…
РК: Представим – наш разговор подслушали со стороны. И обычный такой вопрос у обывателя может возникнуть: всё это, о чём ты рассказываешь, – это сумасшествие или стоицизм?
ЕА: Я думаю, что это стоицизм. Говоря психологически, это – защита.
РК: И в этом нет ничего дурного: человек – это хрупкое существо.
ЕА: Конечно. Они пешком ходят до разрушенного храма, не боясь обстрелов. Что это? Безумие? Нет. Так они назло всему живут своей жизнью.
РК: Я бы хотел сейчас наш разговор развернуть от микрокосма к макро. Вот у тебя есть фильм. Ты его снимаешь и публикуешь. Что дальше?
ЕА: Грань между любовью и ненавистью практически размывается. Это вопрос целеполагания: мы хотим рассказать, как мы любим собственную жизнь, или мы хотим заставить ненавидеть?
РК: Это абсолютно две разные задачи, конечно. Твой фильм явно сложит представление людей о войне. Какие твои мировоззренческие установки легли в его основу?
ЕА: Моя единственная цель – это дать слово моим героям. Потому что никто, кроме них, не расскажет об истинных стержнях христианства в пространстве войны. Христианство в пространстве войны – вообще самая честная лакмусовая бумажка, которая только может проявить человеческие качества. Потому что кто-то взял и, прикрываясь заповедями Христа, сбежал. Ведь с той стороны активно распространяли мысль, что оставаться – это самоубийство. А другие остались, чтобы спастись самим.
РК: Давай про твоего зрителя. Как ты его себе представляла, когда делала фильм «Воля Твоя»? Кто этот человек?
ЕА: Честно говоря, прежде всего это человек, которому не всё равно, что происходит.
РК: То есть он уже замотивирован смотреть подобные кадры, он уже на твоей стороне?
ЕА: У меня нет призывов мочить укропов и всё остальное. Я осознанно от этого ушла. Главное для меня – это эмоции людей, живущих на Донбассе. А все эти супер-мочильщики противника, которые и пороха, может быть, не нюхали, они очень вдохновились контентом противника, – они есть. Но задача моя другая – сделать тихое, но поражающее насквозь кино. У интернет-площадок жёсткие форматы. В этом плане я более свободный человек.
РК: То есть ты не ищешь тот самый формат для того конкретного зрителя? Проще говоря – твоё кино не будет нарезано на клипы и рилсы?
ЕА: Его можно нарезать на рилсы, потому что фильм состоит из новелл. А эти новеллы – разной степени протяженности. Но я осознанно ушла от клиповой динамики и музыки из боевиков. Там не сложно снять голливудский блокбастер. Есть и разруха, и антураж военный, и жертвы войны, – всё там есть. Наложи музыку, смонтируй правильно, добавь контрасты – и у тебя готовая картинка. Можешь потом подать и продать. Мы специально сделали картинку в таком предрассветном мороке, в таком цвете, который погружает в ноябрьский военный месяц. Лариса Аракелова написала саундтреки, которые морок, туманность и оторопь предрассветную передают очень круто.
РК: И последний вопрос. Про музыку. Этот вопрос я недавно задавал военному дирижеру, который работает с фронтовыми творческими бригадами. Он мне сказал – «Симфония № 7» Дим Димыча. А какой саундтрек для последних трёх лет, когда в России происходили исторические изменения (а когда не происходили?), выбрала бы ты?
ЕА: Для меня это молитва. Для меня это «Отче наш». Я серьёзно. Не музыка.
РК: Не музыка, но ритм.
ЕА: Но ритм. Как и всякое религиозное действо. И как бы громко это ни звучало, но последние три года наша страна переживает некий этап очищения.
РК: Великое русское исправление имён.