В серии рассказов о том, зачем я взялся изучать возраст плотвы, добрались мы до того места, когда повествование неизбежно должно свернуть с рыбной тематики и перейти к беспозвоночным. И заодно - к бесхребетным, причем в данном случае это вовсе не синонимы.
В том же институте, о котором шла речь в предыдущих рассказах, жил-был один профессор. Он уже кое-где появлялся в моих рассказах, да и дальше тоже появится, но тут впервые мы поговорим о нем поподробнее. Поскольку моя кафедра этого человека считала врагом, я, конечно же, стал считать его другом, и считал затем очень долго, все годы нашего с ним сотрудничества. Охлаждение отношений наступило лишь после того, как я решил расстаться с наукой как сферой деятельности. Профессору, конечно, такое решение было не по нутру, ибо он за четверть века тихой сапой внедрился в мою деятельность настолько, что попадал в соавторы фактически всего, что я публиковал. Поэтому и не называю его фамилии, ведь каждый желающий может ее и сам вычислить, ознакомившись со списком моих научных публикаций на сайте e-library.
Собственно говоря, позиция этого человека мне до сих пор кажется непонятной. Мало ли по каким соображениям я решил оставить науку, и все остальные мои соавторы отнеслись к этому совершенно спокойно. Ну оставил человек и оставил, что тут такого. Со многими мы дружим и сейчас. Профессор же принялся меня обвинять, причем чем дальше, тем обвинения казались страннее. Дошел он в итоге до того, что начал утверждать, будто его машина сломалась из-за того, что я на ней вместе с ним несколько лет до того ездил. Видимо, я иголкой тыкал в фотографию этой машины, не иначе. Даже на нашем канале где-то в ранних публикациях он в комментариях что-то такое утверждал. Ну и как после этого с ним дальше дружить... Но это было потом, а наш рассказ относится к тем временам, когда я никаких странностей в поведении этого человека не замечал.
В жизни ему сильно не повезло, поскольку его отец оказался причислен к когорте так называемых "врагов народа", и, хотя впоследствии был реабилитирован, клеймо "врага народа" распространилось и на сына. Сколько препон ему устраивали ретивые любители выслуживаться - не счесть. Вероятно, именно в преодолении этих препятствий и сформировался характер профессора, поэтому простить ему можно многое.
Сфера научных интересов нашего героя была чрезвычайно разнообразна. От растений к ресурсам нектара и пыльцы, к пчелам, а затем к птицам и лишайникам, да много еще чего она включала. Все дело было в окружении. Как только находился человек, готовый включать профессора в свои статьи соавтором, так и научные интересы менялись, применительно к тематике тех статей и книг, куда его включали. Взамен же он оказывал друзьям кое-какую помощь в подковерных играх и прочей политике, до которых в институте почти все были большими охотниками. А уж в этих делах, как "враг народа", он был весьма опытен, так что сотрудничество если и не было полностью равновыгодным, то все же и не полностью бесполезным для обеих сторон.
В те годы, о которых мы говорим, училась у него одна дама, работая в то же время на кафедре ботаники лаборантом. А темой ее диссертации были как раз пчелы и медоносные ресурсы, поэтому и у профессора начался пчелиный период. Со стороны мне многое в этой теме казалось непонятным и нелепым. Например, вот изучают они нектарную и пыльцевую продуктивность какого-нибудь растения. Само по себе это достаточно сложное и кропотливое занятие. Но главное - в последующих подсчетах. Например, знаем мы продуктивность одного цветка, одного растения, и делаем вывод - какова будет продуктивность одного гектара при сплошном произрастании данного вида. Не кажется ли странным? Мне казалось. Ведь не так уж и много видов растений, которые в природе образуют сплошные заросли. Большинство встречаются отдельными группами. Ну а про редкие и краснокнижные виды вообще нечего и говорить - они потому и редкие, что встречаются весьма редко. О каком сплошном произрастании можно тут сказать? И как вообще должны быть повернуты мозги, чтобы изучать такие растения с точки зрения ресурсов? Ну а если они бы мед не давали, их тогда не охранять, а истреблять надо, что ли? Так не лучше ли изучать естественную ситуацию, если уж обязательно продуктивность, то при той частоте произрастания, которая реально существует? Ну а если мы возьмем тот же пресловутый гектар, то в природе на нем же не один вид растений цветет, нередко их очень много. Опять же, почему не изучить естественное природное сообщество, в том виде, как оно есть, вместо того, чтобы подсчитывать, что было бы, если бы этот гектар оказался засажен только одним видом растений? На мои замечания оба этих персонажа отвечали, что я ничего в ресурсоведении не понимаю, и в этой науке так принято. Может быть, и так, а все же понять мне хотелось, а объяснить они так и не могли. Однако для себя отметили, что вот есть странный тип, способный задать какие-то непонятные вопросы. А вдруг такие вопросы придут в голову кому-нибудь на защите диссертации, или в редколлегии журнала, где они публиковались? В общем, ребята решили эту тему внимательно изучить, и выбрали совершенно нетривиальный подход.
Историю о студентке, вместе с которой мы изучали плотву, я прервал на том месте, когда ее диплом был готов, а меня в очередной раз послали на практику. Сдуру я тогда подумал, что поставить все точки над i в романтической составляющей этой истории нужно будет как раз после возвращения. Ведь перед самой защитой диплома понятно, чем у нее голова занята, да и как-то неправильно будет - объясниться, и тут же уехать на полтора месяца. По возвращении же уже ничего не будет мешать. Это и оказалось первой моей ошибкой. Да, говорить о таких вещах надо сразу. Но не будем забывать, что молодым многое непонятно из того, что очевидно в старости, а умного советчика поблизости не было.
Первая неделя моего пребывания на практике прошла хорошо. Конечно, спокойной ее не назвать, но разве вообще у кого-то полевая практика хоть раз проходила спокойно? Особенно если ты уже не студент, а преподаватель, лаборант и вообще взрослый в единственном числе, да еще в первый раз. Конечно, спокойствия там было мало, но если сравнить с тем, что началось потом, то воспринимаются те дни именно как спокойные.
Через неделю приехала кафедра ботаники, и Пчелка, будем ее так называть, вместе с другими. В первый же день она устроила грандиозный скандал. Дело в том, что комната, куда ее поселили, не запиралась на замок. Да и замка-то никакого не было, как, впрочем, и во всех других помещениях. А спрашивается, зачем вообще замки на дверях внутренних комнат биобазы? Вот у меня, например, не было и стекол в окнах. Хорошо, что хоть марлю взял в достаточном количестве, чтоб эти окна затянуть. А то там столько комаров, что мало какое другое место может сравниться. Клепиковский район, вокруг сырые леса и болота. А за окном повадился петь соловей. Начинал он часа в три утра, любимое место пения было в метре или чуть больше от окна, и меньше чем в двух метрах от моей головы. А ложился я часов в 12, поскольку до этого надо было к 11 загнать всех студентов по их комнатам и некоторое время караулить, чтоб не вылезали обратно. Ну а в пять утра уже выходить на экскурсию. Никакие меры внушения на соловья не действовали, и пришлось мне переместиться на ночевку в лабораторию, там хоть стекла на окнах были на месте, и можно было поспать. Но это я в сторону от основной линии ушел, а то рассказ совсем печальным получается.
Суть устроенного Пчелкой скандала заключалась в следующем. На двери замка нет, поэтому кто угодно может туда пробраться, и сделать с ней, что захочется. Такой вот ужас... Основной же упрек был в мою сторону, поскольку именно я приехал раньше всех, мог бы и решить этот вопрос заранее. Почему именно я, когда у нас завхоз был, тогда я так и не понял. Но вопрос решил. Был у нас ящик с оборудованием, и на этом ящике имелся замок. Его-то я и снял, и, немного повозившись, переставил на дверь "пчелиного улья". В общем, сделал прямо противоположное тому, чего от меня ждали. Уже потом, несколько лет спустя, одна опытная дама объяснила мне смысл этого приема. Фактически же мне сказали, что на дверях замка нет, и любой может ночью прийти и сделать, что захочет, а я, как дурак, замок поставил. Очень тогда моя опытная подруга веселилась. Ну а пчелиные планы, стало быть, сорвались, и я даже этого не заметил.
Пчелка же о своей задаче не забыла, и стала придумывать новые планы. В том числе старалась заинтересовать меня своей темой, тем более, что тема-то и в самом деле была интересной. И совершенно неизученной. Впрочем, думается, что изучена она была на самом деле хорошо, просто по каким-то причинам наши герои не имели или не желали иметь доступа к современной литературе. Даже когда для расчетов понадобилась скорость полета шмеля, то у них этой цифры не было, а в тех книжках, которые только и были тогда мне доступны, оказались совершенно разные цифры - 3 км/ч и 18 км/ч.
Помимо всего прочего, требовалась информация и о том, сколько нектара за один раз может принести в гнездо шмель, и сколько ему нужно пищи на сутки. По пчелам-то цифры у них были. Вот тут я и призадумался, как узнать такие вещи в отсутствие всякой литературы, и с тем оборудованием, какое у нас имелось. Все же кое-что придумать удалось. Были у нас торсионные весы, очень подходящие для взвешивания насекомых, поскольку цена деления составляла 1 миллиграмм. Но ведь шмель не будет просто так спокойно сидеть на весах! В итоге получилась следующая схема. Берем шмеля, держим его без пищи сутки, чтобы все, что им было съедено, переварилось. Потом помещаем его в холодное место, а когда активность шмеля сильно уменьшится, сажаем его на весы и быстро, пока он не отогрелся, взвешиваем. Затем кормим, как говорится, сколько влезет. А когда шмель уже отказывается есть, взвешиваем его по той же методике снова. Ну а как узнать суточную потребность? Тоже оказалось просто. Если однократного кормления, пусть и до отвала, не хватает, на следующий день шмель станет "худеть", сбрасывать вес, поскольку расходует дополнительно к съеденному корму жировые запасы. Вот и подбираем такую частоту кормлений (оказалось, достаточно кормить дважды в сутки, при этом шмель съедает при каждом кормлении меньше, чем при однократной еде до отвала), чтобы падения массы изо дня в день не происходило. В общем, мы теперь знаем, сколько миллиграммов корма усваивает шмель за сутки, за час, и так далее, причем в спокойном состоянии. А во время полета? Объясняю, зачем это-то понадобилось узнать. Пчеловодам известно, что ульи с пчелами должны находиться поблизости от места их кормежки, поскольку часть меда пчелы расходуют на сам полет. А если на добычу им нужно лететь более 3 км, то сам смысл фактически теряется - расход корма окажется почти равным тому количеству, что пчела может принести. А вот как с этим дело обстоит у шмелей, как раз и требовалось узнать. Ведь они-то не особенно далеко на кормежку летают, максимум на несколько сотен метров. И живут семьями гораздо более малочисленными, чем пчелы. Стало быть, и ресурсы использовать по идее должны более эффективно. А теперь - как посчитали. Читатель, должно быть, уже догадался, что нужно пустить шмеля в полет, взвесить его до и после полета, разница и будет потраченным "горючим". Теперь сопоставляем ее со временем полета, и получаем затраты "горючего" именно на полет, поскольку затраты его в спокойном состоянии уже известны. Но это, как говорится, проще сказать, чем сделать. От идеи заставить каким-то образом шмеля непрерывно летать по комнате хотя бы час я сразу отказался. Кто может гарантировать, что тут режим полета будет аналогичным кормовому вылету? Например, у птиц затраты энергии на взлет и посадку намного выше, чем на равномерный полет. А как у насекомых, мне известно не было. В общем, летать шмель должен в естественных условиях. А как тогда его взвесить потом? Схема получилась такая. Находим шмелиное гнездо, отлавливаем шмеля на выходе, собравшегося лететь за нектаром. Взвешиваем его в лаборатории, кормим, опять взвешиваем. Через час выпускаем. Вероятно, он после долгого отсутствия и основательно подзаправившись, сразу полетит в гнездо. Перед выпуском его надо пометить. Фиксируем время выпуска. У гнезда ждем, когда помеченный шмель прилетит, опять фиксируем время, отлавливаем его и взвешиваем. Получаем некую цифру потери массы на преодоление известного расстояния. Теперь это надо еще несколько десятков раз повторить, чтобы установить разброс данных, и вообще какую-никакую статистику организовать. Это все, конечно, в свободное время от образовательного процесса, собственных научных исследований и всяческих дел, которые обыкновенно бывают на полевой практике...
Вернемся теперь к продолжению самой грустной истории. Уже совсем под конец практики планы Пчелки все же увенчались успехом. Дело в том, что замок, который я повесил на ее дверь, был у меня единственным, а моя-то собственная дверь была без замка. Как говорится, заходи кто хочет... Тут я и совершил вторую ошибку, да и какой бы мужчина в молодости ее не совершил Вот так пчелы и опередили рыб, поскольку там-то еще и разговора серьезного не было, а тут уже... А когда я понял, что сделал неправильный выбор, время оказалось упущено, и что-либо исправлять казалось уже бесполезным. А потом я услышал однажды, что сделал уже по пчелиной теме все, что мог, и больше, стало быть, не нужен. Вот и пришлось начинать все заново в очередной раз, но это уже совсем другая, и не менее грустная, история. До счастливого финала было еще ох как далеко...