Московский Художественный театр выработал свою этическую систему жизни в искусстве. Особое внимание уделяли этому Станиславский и Немирович-Данченко, однако на страже этических законов МХТ стояли не только артисты и режиссеры, но и обычные работники. По словам Алексея Бартошевича, «они служили театру с той же беззаветной преданностью, что и Станиславский с Качаловым». «Конечно, я застал только самый закат этой атмосферы Художественного театра, – рассказывал Алексей Вадимович – и все-таки лучи этого солнца грели и меня, я понял кое-что об отношении людей друг к другу и к делу, и о способности, сейчас если не утраченной, то редкой, не просто работать, а служить».
Сегодня мы хотим рассказать о пяти легендарных сотрудниках раннего МХТ разных театральных профессий. Каждого из них можно назвать человеком Художественного театра в самом высшем значении этого выражения.
Гример Яков Гремиславский (1864 – 1941)
Любимый гример Станиславского был представителем театральной династии: его отец служил гримером в Малом театре при Михаиле Щепкине. Когда мальчику было 11, отец скончался, и Яков пошел на обучение к знаменитому парикмахеру, французу Селивану. Константин Сергеевич Станиславский, с которым будет связана вся творческая жизнь Якова Гремиславского, точно запомнил день их первой встречи: 5 сентября 1877 года. В подмосковном имении Станиславских Любимовка давали домашний спектакль, и Костя Алексеев дебютировал на сцене. Ему было 14, а мальчику Яше, который шмыгал из одной комнаты в другую, разнося костюмы и помогая готовить парики, – 13.
«Мы встретились в этот день, чтобы никогда не расставаться. Якову Ивановичу Гремиславскому суждено было сыграть большую роль в театре и поставить свое искусство на ту высоту, которая заставила удивляться его работе Европу и Америку», – эти строки Константин Сергеевич посвятил своему любимому гримеру в книге «Моя жизнь в искусстве».
До того, как в МХТ пришли работать художники «Мира искусства», гримы к спектаклям являлись продуктом совместного творчества гримера, актера и режиссера. Тут важны были жизненные наблюдения, умение превратить живое и сиюминутное в типическое – этим Гремиславский владел мастерски. Его фантазия соединялась с фантазией артиста – так, в частности, родился знаменитый грим Анатэмы, которого в пьесе Леонида Андреева играл Василий Качалов.
Позже Художественный театр привлек к постановкам Бориса Кустодиева, Александра Бенуа, Мстислава Добужинского и других художников, которые стали сами придумывать эскизы гримов. Эти эскизы требовалось воплотить в жизнь максимально точно. Шедеврами Гремиславского стали гримы ко мхатовским спектаклям «Месяц в деревне», «Мнимый больной», «Смерть Пазухина», к «Лизистрате» Музыкальной студии МХТ.
Жена Якова Гремиславского Мария Алексеевна тоже работала во МХАТе гримером, а их сын Иван Гремиславский стал театральным художником, возглавил художественно-постановочную часть Художественного театра, по его инициативе был основан постановочный факультет Школы-студии МХАТ.
Машинист сцены Иван Титов (1876 – 1941)
Иван Иванович Титов родился в крестьянской семье в деревне Владимирской губернии, грамоте учился у дьячка местной церкви. С детских лет работал: на ткацкой фабрике, мальчиком в лавке. А в 16 отправился с отцом на заработки в Москву и устроился театр Эрмитаж рабочим сцены. Атмосфера закулисья совершенно поразила Титова, он был очарован этим обаятельным и таинственным миром и решил в нем остаться. Кстати, именно с Титовым связана одна известная закулисная примета: Иван Иванович говорил, что если человек, пришедший работать в театр, износит одну пару обуви «об пол сцены», он уже никуда из этого места не уйдет.
Ремесло машиниста сцены Титов осваивал у декоратора Большого театра Карла Вальца. Когда же возник МХТ, он возглавил в нем машинно-декорационный цех. Титов замечательно организовывал монтировку декораций, вносил усовершенствования в технику сцены. В советские годы он выступал в качестве консультанта по вопросам строительства новых театров. Горячий энтузиаст своего дела, Иван Иванович был строгим руководителем: мог уволить рабочего сцены не только за профессиональные промахи, но и за отсутствие подлинного интереса к театру! «Его высокая, широкоплечая, мощная фигура, красивая седая голова, негромкий, но слышный в каждом уголке шумящей во время антрактов сцены густой басок невольно подчиняли себе и внушали полное спокойствие и уверенность в том, что спектакль пройдет хорошо, – вспоминал о Титове Иван Гремиславский.
Костюмер Иван Тщедушнов (1869 – 1940)
Константин Сергеевич Станиславский в плане профессии был человеком крайне пунктуальным. Все элементы костюма, грима и реквизита к каждой своей роли он заносил в специальную тетрадь и перед спектаклем обязательно проверял, все ли из перечисленного на месте. Эту проверку Станиславский не доверял никому, кроме разве что Ивана Тщедушнова, своего костюмера-одевальщика.
Тщедушнов был портным, большим знатоком мужского костюма. А кроме того, очень тонким, добросовестным, преданным делу человеком. Станиславский его любил, буквально не мог без него обходиться. Их общение в вечер спектакля с течением времени превратилось в настоящий ритуал. В какой-то момент Станиславский непременно спрашивал: «Сколько было звонков?» – «Один, сейчас будет второй» – отвечал Тщедушнов, и Константин Сергеевич тотчас же шел к сцене и садился в кулисе на стул. Станиславский всегда очень тяжело переживал премьеры, в которых выходил как актер, страшно волновался. Иван Киприанович знал, что в эти дни необходимо хранить полное молчание. Нельзя было задавать вопросы, подавать реплики, отвлекать. Станиславский очень ценил деликатность своего одевальщика.
После смерти Константина Сергеевича Тщедушнов стал костюмером-одевальщиком Николая Хмелева. Любопытно, что и тут сложился свой словесный ритуал. «Каждый спектакль с участием Хмелева начинался за кулисами их шуточным диалогом: “Привет вашей милости!” – “Красота вашей чести!” – “Розы, розы на плечах…” – “Благодарим вас на речах!”», – вспоминал Виталий Виленкин, бывший в те годы литературным секретарем Немировича-Данченко.
Буфетчик Алексей Прокофьев (1872 – 1941)
Алексей Александрович Прокофьев начал работать в театральных буфетах в 9 лет. И где только не работал! В Малом театре, в театре «Парадиз», в дачных труппах, где летом выступали самые знаменитые артисты и певцы, в Обществе искусства и литературы. Он страстно полюбил искусство сцены, особенно итальянскую оперу.
Когда в начале 1898 года в Москве прошел слух, что Станиславский и Немирович-Данченко организуют новый театр, Прокофьев сразу же туда устремился. Но узнал, что играть театр собирается в помещении «Эрмитажа» в Каретном ряду, и что буфет в нем будет держать владелец сада и театра «Эрмитаж» Яков Щукин. Это не остановило Прокофьева: используя свое знакомство с артистами Художественного театра Николаем Александровым и Александром Вишневским, он договорился, что станет поставлять обеды в Пушкино, где шли репетиции новой труппы. Так он попал в МХТ.
С тех пор Алексей Александрович руководил мхатовским питанием. После революции это требовало больших усилий, однако даже в голодном 1918 году ему удалось организовать столовую для сотрудников театра. Сохранились воспоминания, как встречали во МХАТе 1919 год, как ужинали капустой, картофельными котлетами и морковными пирожными и «поднимали бокалы сладковатой, на сахарине, воды за процветание родного театра».
Жизнь Алексея Александровича не была гладкой. В годы НЭПа руководство МХАТа предложило ему взять театральный буфет в аренду, позже времена поменялись и Прокофьева за это арестовали как предпринимателя. После письма Станиславского наркому внутренних дел Генриху Ягоде буфетчика из тюрьмы выпустили, но он все равно остался «лишенцем», ущемленным в своих гражданских правах.
Алексей Александрович четко помнил все важные даты людей МХАТа: годовщины, дни рождения, именины, и очень любил баловать «старую гвардию» театра вкусными подарками. На его товарищей это производило большое впечатление. «Я бесконечно была тронута Вашей памятью, – писала Прокофьеву Мария Петровна Лилина – Немного осталось в Театре нашем таких людей, как Вы. Все пришлые, которые нас не знают и не понимают». Создатели Художественного театра относились к Алексею Прокофьеву почти как к члену семьи.
Суфлер Алексей Касаткин (1889 – 1962)
Алексей Иванович Касаткин начинал как актер и актерские амбиции сохранил на всю жизнь. До 1922 года, когда он поступил в качестве суфлера во МХАТ, он успел немало поиграть в провинции, служил там суфлером, был суфлером и у знаменитого комика Константина Варламова. В 1922 году МХАТ отправился на длительные зарубежные гастроли. В Европе и Америке то и дело случались срочные вводы, и Касаткин оказался просто незаменим. Одна из самых напряженных ситуаций сложилась вокруг спектакля «На дне» зимой 1923 года, когда заболели все три исполнителя роли Сатина: Станиславский, Подгорный и Ершов. Касаткин и Ричард Болеславский, никогда не игравший в этой пьесе, заперлись в номере, и Алексей Иванович буквально «вложил» текст Сатина в голову артиста, заодно проиграв перед ним все мизансцены спектакля. Тут очень пригодился не только его суфлерский, но и актерский опыт!
Вадим Шверубович называл Касаткина идеальным суфлером. «Он был удивительно, можно сказать, артистически чутким. Он никогда не ошибался – пауза у актера или он забыл текст, в совершенстве зная актерскую психологию; он всегда подавал самое нужное, ключевое слово – то самое, услышав которое у актера вставал в памяти весь текст. Я никогда ни об одном мастере этой, такой незаметной для публики, профессии не слыхал таких благодарных, таких восторженных отзывов».
Фото из фондов Музея МХАТ
Дорогие друзья!
В Музее МХАТ при грантовой поддержке VK продолжается проект «Приоткрытый занавес», цель которого – погрузить подростков и молодежь в мир сценического искусства и, в частности, рассказать о театральных профессиях. Присоединяйтесь!