Карта нашего познания
Если мы систематизируем отношения двух оппозиций — «эмоциональное-рациональное» и «опытное-сверхопытное», — то получим следующую структуру когнитивного поля:
- Эмоциональная организация опытного — искусство. Оно оперирует образами, которые, оставаясь собой, могут бесконечно интерпретироваться понятиями.
- Рациональная организация опытного — наука. Она оперирует понятиями, которые соотносятся с фактами и могут бесконечно иллюстрироваться образами.
- Эмоциональная организация сверхопытного — религия. Здесь образ обретает обобщающую способность, чтобы сделать понятным непонятное, становясь мифом или символом Откровения.
- Рациональная организация сверхопытного — философия. Здесь понятие использует свои логические и лингвистические ресурсы, чтобы сделать представимым непредставимое, становясь идеями.
Искусство оперирует образами (не только пространственными, но и, например, временными, как в музыке), каковые образы могут, оставаясь собой, бесконечно интерпретироваться понятиями. Наука оперирует понятиями, которые могут бесконечно иллюстрироваться образами (то есть соотноситься с фактами). Но неотчуждаемый от нашего сознания императив цельности знания заставляет нас покидать область опытного, где эти инструменты — образ и понятие — вынуждены без опоры на фактичность достраивать когнитивное поле, опираясь только на собственные возможности. Понятие использует свои логические и лингвистические ресурсы, чтобы сделать представимым непредставимое. Образ использует свою обобщающую способность, чтобы сделать понятным непонятное. Понятие науки становится идеей философии; образ искусства становится мифом религии.
Конечно, то, что «извне» выглядит как произвольное или экспериментальное пересечение границ опыта, как «меньше, чем опыт», то «изнутри», напротив, выглядит как «больше, чем опыт»: как обретение интеллектуальной интуиции или религиозного Откровения, которые не могут быть выдуманы. Но гарантом этой сверхсубъективности в рамках когнитивного поля все же всегда остается авторитет индивидуального носителя веры или философского знания, которые можно эксплицировать (развернуть), но принципиально невозможно доказать эмпирически!
Все четыре области когнитивного поля опираются на собственные очевидности, которые позволяют им самостоятельно строить осмысленную картину мира, описывать ее на своем языке, обходясь при этом без помощи соседних областей. То есть быть субстанциальными способами интерпретации мира.
Но в то же время каждый из этих четырех способов духовного освоения мира, опираясь на свою доминанту, должен также использовать силы и средства своих «соседей» по когнитивному полю: ведь речь идет об отношении к Универсуму в целом, а не только к его отдельным частям. Видимо, надо признать, что при всей автономии и иноприродности четырех главных духовных областей, их взаимопроникновение неизбежно.
Философию и религию, в частности, роднит то, что они, произнося свое cogito и credo, отказываются от очевидности факта (обязательной для науки и искусства) и опираются, соответственно, на очевидность сознания и на Откровение. Именно в этом они и несовместимы.
Главным условием автономии философии является методологическая беспредпосылочность, своего рода «безблагодатность» чистого мышления: философ в рамках своего метода не имеет права ссылаться на сверхъестественные дары. Переход же в измерение веры требует прямо противоположного: никакое свидетельство рассудка не может заменить акт доверия Откровению.
Однако было бы ошибкой изолировать эти сферы. Религия, отвечая Верой на божественное Откровение и развивая свой культ, должна выстроить систему понятных образов, понятийно-категориальный аппарат (разумеется, радикально трансформированный. Например, античное понятие «ипостась» (у Плотина) и христианское «Ипостась» (в Троице) — это принципиально разные вещи) и систему безусловных ценностей. Богословие, рационально осмысливая данность Откровения, не может не использовать категории, выработанные философией (как это гениально сделали отцы Церкви от великих каппадокийцев до Фомы Аквинского). Говоря словами Э. Жильсона: «Мы не можем верить во что-либо, будь то слово самого Бога, если мы не найдем какой-то смысл в тех формулах, в которые мы верим. И трудно ожидать, что мы будем верить в Откровение Божье, если только мы не получим достаточные основания думать, что такое Откровение действительно имело место. Как сказали бы современные теологи, существуют побудительные мотивы уверования». Насколько бы бедной и убогой была мировая культура без этого творческого взаимодополнения!
Беда начинается тогда, когда одна сфера начинает «прямую экспансию» на территорию другой. Когда религия пытается подменить собой эмпирическое знание, мы получаем фундаментализм и интеллектуальный застой. Когда наука или идеология навязывают свои ценности религии, мы получаем агрессивный сциентизм или тоталитаризм. Мы ещё вернемся к этому ниже.
Подытожим отношения философии и религии:
- Несовместимость — самое простое отношение, чтобы избегать опасной путаницы.
- Взаимодополнение — при котором философия и религия разделяют полномочия и вместе созидают культуру.
- Сотрудничество — которое опирается на их родство в рамках когнитивного поля, позволяя вместе противостоять миропоклонству, магии денег, обожествлению тирана.
- Симфония (взаимопосредование) — наиболее структурно сложное и труднодостижимое отношение, при котором каждая из духовных сфер удерживает границы смыслов внутри соседней области. Например, философия удерживает логические границы богословия, а религия — экзистенциальные границы философии. Данное отношение возможно благодаря отмеченной выше необходимости для каждой духовной сферы использовать силы и средства своих «соседей», чтобы наиболее полно соотнестись с Универсумом.
Это высший пилотаж! Это не компромисс и не разделение труда («ты занимайся телом, я душой»). Это именно взаимная опора на границах. Философия помогает религии очищать доктрину от суеверий и формулировать ее с ясностью и отчетливостью. А религия дает философии живой, сакральный опыт, не давая скатиться в сухой, безжизненный рационализм или нигилизм.
Ошибки и вызовы
Выше я писал об ошибочной стратегии прямой экспансии. Например, когда религия диктует свои условия науке (пытается объяснять физику, геологию, биологию и т.д.), философии, искусству — это превращает её в жесткий фундаментализм, разрушающий саму интеллектуальную культуру веры. Или же когда наука навязывает свои ценности религии, искусству, философии (ошибка новоевропейской культуры).
Напомню о том, как в Новое время произошла чудовищная подмена и к чему это привело. Наука, которая должна была быть просто методом изучения фрагментов мира, вдруг возомнила себя единственным арбитром в концепции мироздания. Возник сциентизм — убеждение, что только научная картина мира является истинной, а всё остальное (этика, смысл, красота, сакральное) — это либо «субъективные галлюцинации», либо «пережитки прошлого».
Но ведь сциентизм — это уже не наука! Это квази-религия. По сути, это возврат к магии в её фрезеровском смысле, но облеченный в форму технологического культа. Сциентизм, как и магия, пытается не созерцать Универсум, а тотально манипулировать им, подменяя смирение перед Истиной гордыней контроля. Это попытка человека сказать: «Мир в целом — это просто материя и случайность, и я, с помощью науки, буду его хозяином». Такая «наука-мировоззрение» — это претензия на верховенство и очередная попытка построить Вавилонскую башню.
Никола Тесла, критикуя теоретиков своего времени (в частности, квантовых физиков и релятивистов, чьи концепции он не принимал) сказал: «Современные учёные мыслят глубоко вместо того, чтобы мыслить ясно. Чтобы мыслить ясно, нужно обладать здравым рассудком, а мыслить глубоко можно и будучи совершенно сумасшедшим». В контексте этой статьи «мыслить глубоко, но безумно» — это как раз следствие потери связи науки с философией, искусством и религией, когда ученый замыкается в стерильной лаборатории и теряет Универсум из виду.
Свобода личности против «новой нормальности»
Здесь мы подходим к самому главному экзистенциальному измерению. Религия — это, прежде всего, о том, как человеку взойти на небо, а не о том, как построить условный (и всегда оборачивающийся концлагерем) рай на земле. Она является сущностным ядром подлинной нравственности, и отрицать её духовную легитимность — значит лишать человека его метафизической глубины.
Сегодня мы видим колоссальное давление глобальных технократических трендов, формирующих так называемую «новую нормальность». В этой технологической утопии идея трансцендентного становится попросту лишней. Человека пытаются свести к набору алгоритмов и поведенческих реакций. Как метко выразила этот протест журналистка Нур Бен Ладен, защищая право на человеческую идентичность против обезличенной системы: «Я человек, а не QR-код... Я хочу сохранить свою Богом данную свободу и свое человеческое достоинство».
Ключевой смысл здесь — именно «Богом данная свобода». Она принадлежит личности, а не духовному рабу-потребителю. Жертва Христа – это свидетельство уникальной, бесконечной ценности человека для Бога. Человеческая свобода и человеческое достоинство – это два крыла души, благодаря которым человек может парить в небесах Божественного мира, сокрытого в глубине его сердца.
Ловушка государственно-идеологической брони
Опасность подстерегает религию и с другой стороны – когда она облачается в государственно-идеологическую броню. История знает множество примеров, к каким мрачным последствиям это приводит. Когда религия превращается в «министерство духовных дел», это неизбежно заканчивается полицейской дубинкой в руках государства. В этот момент сама религиозная сфера капитулирует, меняя мистическую глубину Откровения на административный ресурс. О Богом данной свободе и человеческом достоинстве в таких условиях приходится забыть.
«Идеология силы в социальной жизни очень связана с ложным приматом политики. Поистине роль, которая приписывается политике, не только преувеличена, но и чудовищна. Политика есть вампир, сосущий кровь народов. Притязания политики непомерны, эти притязания всегда тоталитарны. Политике принадлежит власть над человеческой жизнью, не только над «политической» стороной жизни, но и над проявлениями жизни, ничего общего не имеющими с политикой, над жизнью религиозной, духовной, умственной, над человеческим творчеством. И нет больше пустыни, в которую можно было бы от этой власти укрыться. Тоталитаризм современных государств связан с этой преобладающей ролью политики». Н. Бердяев.
В идеале религия, даже легитимируя государственную политику, должна постоянно напоминать кесарю об условности и временности любых земных норм. Выполнять функцию служебной госидеологии для неё не просто унизительно, но и губительно!
Иногда утверждают, будто в секулярном обществе идеология способна полноценно заменить религию. Но это опасная иллюзия. Идеология не заменяет религию, она её паразитически имитирует, создавая эрзац-смыслы. Безусловно, светские люди могут разделять базовые нравственные ценности (например, христианской культуры) через историческое наследие, но это вопрос культурной идентичности, а не верности партийному курсу.
Это прекрасно иллюстрирует различие между патриотизмом и идеологией Патриотизм – это когда вам не всё равно, вы искренне любите корабль, на котором плывете, и следите за его состоянием. А идеология – это курс, которым этот корабль поплывет. У патриотов разных эпох и стран курс мог быть диаметрально противоположным, но любовь к кораблю оставалась.
Религия – это всегда история о Личности и личностях, об их отношениях с Богом и преображении в Нем. Это Бог Авраама, Исаака и Иакова, преподобных Сергия и Серафима, старцев Оптинских, а не временных историй республик, империй или национальных государств.
Вывод прост и жесток:
- Религия – это о смысле и цели человека (как взойти на небо).
- Идеология – это о смысле и цели государства (как реализовать социальную справедливость на земле).
Смешивать их — значит губить и то, и другое. Вера человека и институциональная религия не могут, не должны и принципиально не способны заменить собой государственную идеологию. История христианства это уже доказала.
На самом деле выход из современного кризиса смыслов требует не тотального контроля, а мудрости. Государство обязано уважать и органично впитывать нравственно-этический багаж традиционных религий через культуру, просвещение и признание уникальной ценности человеческой личности. Но этот багаж должен оставаться живым внутренним ориентиром общества, а не превращаться в сухие статьи уголовного или административного кодекса.
Задача христианской мысли на будущее
В действительности, необходима стратегия взаимной опоры, когда, например, религия решает свои (то есть порожденные внутри своего догматического мира, а не пришедшие извне) философские проблемы, прибегая к помощи философии, а не только богословия. Когда философия, выходя в сакральное измерение (обнаруженное в своем мире на основе своих аксиом), обращается к реальному религиозному опыту, не конструируя умозрительных эрзацев.
Очерченные возможности — не культурная утопия. То же латинское средневековье в XIII веке — в период хрупкого, недолговечного, но удивительно плодотворного баланса духовных сил — знало не только внешнее руководство церкви, но и симфонию культуры. Какие-то симфонические моменты, несомненно, можно усмотреть в культуре домонгольской Руси.
Во всяком случае, очевидно, что теизм вообще, а христианский теизм особенно, требует философии: хотя бы потому, что очертить сферу Откровения в достойной чистоте можно только постоянно уточняя ее границы с философским умозрением. А эта работа, в свою очередь, должна учитывать означенные связи философии и религии.
Какой-то труд в этом направлении (пусть и негативный) уже проделала за нас логика современной культуры: сейчас трудно представить себе, что какая-то духовная сфера самочинно возьмет на себя интегрирующую культурную роль. Философия, скажем, уже не может и не хочет играть роль «царицы наук». Религия, как правило, не претендует на кесарево и озабочена тем, чтобы сохранить Богово. Но эта мудрость порождена обстоятельствами, чем духовным ростом. Дело за тем, чтобы этот негативный опыт превратить в позитивный.
Степень обязательности предложенного рассуждения, конечно, невелика. Оно не было основано на какой-либо жесткой системной концепции и всего лишь предложило условную демаркацию высших познавательных способностей. Но с полной серьезностью и ответственностью оно должно было указать на необходимость такого рода теоретического труда, поскольку опять, как в декартовскую эпоху самоопределения новой науки и философии, стали актуальными «ясность и отчетливость».
Возможно, что на этот раз такую работу для будущего культурного периода надо будет проделать не положительной науке, а христианской мысли. После того как постмодернизм и сциентизм (претендующий на роль единственно истинного мировоззрения) разобрали мир на части, именно христианская мысль должна вернуть ему ясность и отчетливость целостности. И, что очень важно, будущая христианская мысль не должна скатываться в архаичный фундаментализм, не подменять вечное временным, а указывать на то, что «мир в целом» — это не объект манипуляции, а Божий дар, требующий благодарности и любви.