Авторское название: Эшелон
Предельные режимы не так тревожат нас,
Как то, что на земле всё за пределом.
Н.В.Анисимов
В электричке не жарко и не холодно. Странное, непривычное ощущение. Людей немного – спокойные, индифферентные, не то что в Москве. Если верить тому, что говорят о Питере, они сейчас все заняты сравнением колорита Кандинского и Пикассо или умственными спекуляциями на тему социальной роли институтов благородных девиц в царской России. Но лучше этого не проверять. Впрочем, Сергей наверняка знал, что говорят правду.
Сергей ехал стоя. Он всегда считал проще ездить в общественном транспорте стоя, потому что всегда, стоило ему сесть, появлялась какая-нибудь барышня или бабушка, и он моментально вскакивал. Воспитание и консервативные взгляды на благородство не позволяли ему замечать, что он остался практически единственным, кто это ещё делал.
Голос диктора с советского телевидения объявил через динамик очередную станцию с чудаковатым ингерманландским названием. Сергей посмотрел на часы, когда ему выходить. Часы показывали время, когда та, кого англичане называют «лучшей половиной», обычно возвращалась домой. Он возвращался домой на три часа позже, иногда на два – как повезёт. Компания, на которую Сергей работал, плотно сотрудничала с западными друзьями – производителями комплектующих, и её гендиректору через англоязычное посредничество Сергея удалось поставить в Москве за четыре года неплохой процесс, буйно расцветший солидной прибылью, преданной клиентурой и пышными перспективами. Но два месяца назад западные друзья сообщили, что ввиду санкций правительство отныне запрещает с ними работать, в одностороннем порядке разорвали все контракты и перестали отвечать на звонки. Гендиректор, побегав по инстанциям, собрал сотрудников, объявил им, что компания с завтрашнего дня – банкрот, принёс свои извинения и через неделю подвизался в шоколадное производство. Сергею он предлагал там какую-то маркетинговую должность, но Сергей сгоряча послал бывшего гендиректора туда, откуда деловые переговоры вести неуместно.
В довершение всего лучшая половина отделилась от Сергея вместе с детьми, не оставив Сергею шансов дотягивать даже до половины. Она и раньше много и часто обижалась по пустякам, а тут Сергей, не успевший абстрагироваться от провала с «вероятными друзьями» с запада, взял и сказал ей то, что думал. После этого она собрала вещи свои и детей и уехала жить к маме.
Сергей, провалив миротворческую миссию, получил от друзей указание укатить куда-нибудь восвояси и не возвращаться к разговорам, пока не приведёт голову в порядок. И укатил в Питер, туда, где десять лет назад учился, куролесил и ходил на парусной яхте.
Интересно, помнит ли его ещё капитан, Борис Евгеньич?.. Сергей был в своё время одним из старейших членов экипажа, из разряда «буйных» - которые готовы были ходить в сентябре до самой Норвегии. Семь лет назад он совсем перестал появляться и даже с тех пор ни разу не выходил на контакт.
Но первым, кто пришёл в голову Сергею, когда он ступил на платформу Московского вокзала, был не капитан, а папин старый сослуживец Игнат Дмитриевич Степаненко, у которого он жил, когда только-только поступил в Питер учиться. Здесь, в воздухе Питера с давно забытым привкусом моря, как будто дыханьем из безвозвратно утерянного мира, его взяла такая тоска, что до безумия захотелось назад в надёжное прошлое, с разговорами о вертолётах у взрослых вечерами на кухне, с гоготом ночью за тонкой стенкой – где всё было очень серьёзно и в то же время делалось так запросто, где всё было предельно ясно и с годами не переставало быть серьёзным и ясным, - захотелось так дико, что Сергей тут же, на вокзале, нашёл в телефоне номер Дмитрича и ему позвонил. Он больше пяти лет не общался со Степаненко, и Сергей даже не был уверен, где он сейчас живёт. У Дмитрича не было ни фэйсбука, ни «одноклассников», ни «вконтакта» – у людей папиного круга не имелось на такие вещи ни времени, ни интереса, ни привычки. Да и откуда бы взяться привычке, если твою жизнь, какой бы она ни была захватывающей, категорически запрещает публиковать в интернете Министерство Обороны?
В вагон зашёл молодой человек и начал петь под фонограмму. Фонограмма была хорошая, а голос у молодого человека оказался таким глубоким и хрустальным, что Сергей, поневоле вытащенный из своих свинцовых мыслей, стал слушать романс.
Голосом, безраздельно захватившим весь салон, утопившим и приглушившим все разговоры и шорохи, молодой человек пел:
…Нужных слов не найду, но нужны ли слова?
Вам и так наши мысли и чувства понятны.
Я - Ваш сын, блудный сын, нарубивший дрова,
Древо жизни своё погубив безвозвратно.
Каюсь Вам, мой Отец, не кляните меня,
Я и так уж виною своей распластан.
Я тону без воды и горю без огня,
Мне не нужен ваш меч, мне нужна ваша ласка.
Научите меня понимать красоту,
Отучите меня от тоски и от лени.
Проявите ко мне в сотый раз доброту
И позвольте мне встать в сотый раз на колени.
Сергей заметил, что он не единственный слушал вагонного певца, как истукан, застенчиво делая вид, будто даже не смотрит в его сторону. Когда музыка стихла, в вагоне стояла небывалая тишина. Сергей положил певцу в сумку полтинник и проводил его взглядом. Он увидел, как стоявшая в другом конце вагона девушка, когда певец поравнялся с нею, глянула ему в глаза и улыбнулась. Певец открыл дверь в тамбур и, повернувшись к девушке, доверительно сообщил, прежде чем выйти:
- Я ещё лучше могу.
Сергей очнулся и услышал, что назвали его станцию. Двинулся к выходу.
Да, уж нарублено дров… На ближайшие десять-двадцать лет планы – как корова языком слизнула. Одни «пышные перспективы» и бывший друг-гендиректор чего стоят. Правильно ему говорили московские приятели – не бывает незаменимых людей… А кто же заменит детей и женщину, которую он любил? И здесь, в Питере – всё ещё любил. Здесь – особенно любил…
А ведь ему уже не так мало лет, чтобы с лёгкостью Сизифа начинать всё заново. Отец в его годы готовился защищать кандидатскую и был намертво привязан к работе и к семье бременем ответственности. Если бы Сергей позвонил ему сейчас, как бы он стал обо всём рассказывать?.. Да он бы сгорел от стыда, прежде чем прозвучал бы первый гудок. Нет – ни отцу, ни матери Сергей до сих пор ничего не сказал. Поклялся не говорить, пока не придумает, что с этим делать. Но с тех пор, как его дом опустел, его пронизало такое неодолимое чувство, будто он один на всей планете – на всей перенаселённой планете, где постоянно рядом находится несметное количество людей, живущих в бесконечно недостижимом параллельном мире – что Сергей по наитию, по детской памяти и инстинкту, сродни звериному, двинулся туда, где оставался ещё кусочек его личного, пока ещё не потерянного мира.
* * *
Дмитрич был польщён. Он теперь работал в МЧС, перебрался в свою наконец-то полученную квартиру совсем в область и в городе появлялся довольно редко, поэтому, когда Сергей свалился ему на голову, он был склонен расценивать это как подвиг. Сергей был встречен на станции и отвезён в военный городок. Здесь жили военные из северной части, многие уже в запасе, но городок ничем не отличался от тех, в которых Сергей жил в Торжке и Кореновске. Те же дома и тот же запах.
Тётя Саша была на дежурстве, но оставила Дмитричу подробную инструкцию по поиску провианта в холодильнике. Дмитрич, извиняясь за лёгкий беспорядок и оправдывая этот факт отсутствием супруги, вытаскивал на стол одну за другой накрытые крышками и фольгой миски и одновременно расспрашивал Сергея, что у него сейчас как. Прислонившись к дверному косяку, Сергей смотрел на эту привычную суету дяди Игната, вдыхал привычный запах стряпни и лётной формы, слушал такой знакомый, так много людей объединяющий военно-воздушный говор – твёрдо-мягкий, бодро-серьёзный, небрежно-сосредоточенный – и, внезапно полностью овладев собой, спокойно и коротко изложил Дмитричу, что у него как. Дмитрич выслушал, кивнул, вздохнул, произнёс:
- Дело молодое. Жизнь – штука знакопеременная…
И деловито осведомился, что Сергей будет пить – водку или коньяк. Сергей, не задумываясь, выбрал водку, хотя почти никогда её не пил. Дмитрич кивком одобрил выбор, достал из верхнего шкафчика, содержащего в себе несколько батарей разнокалиберных напитков, бутылку финской водки и засунул её в морозилку.
На кухне громко тикали часы. Сергей бессознательным взглядом шарил по стенам этого нового для него дома. В углу над холодильником обнаружилась фотография в рамке на гвоздике. На фотографии было несколько человек в лётной форме МЧС, одним из которых был Дмитрич, а в середине стоял какой-то внушительный человек в штатском.
- Кто это? – спросил Сергей. – В середине.
Дмитрич обернулся, посмотрел несколько удивлённо на фотографию, потом – на Сергея.
- Это Шойгу, - сказал он.
- Сколько же этой фотографии лет?..
- Порядком. Он тогда министром ЧС был. И деньги тогда в МЧС ещё получали… Ты огурцы малосольные любишь? Сами делали.
- Люблю, - сказал Сергей. – А сейчас что? Не получают?
Дмитрич не придумал, что ответить, и молча махнул рукой. Сергей, впрочем, и так видел по обстановке, что получают не особо.
- Как-то уже и не до этого, - сообщил, стоя лицом к плите с шипящей сковородкой, Дмитрич. – Коллектив у нас хороший, работать приятно. У нас ребята в основном – из бывших военных…
Прекратив суетиться со сковородками, Дмитрич расставил по столу закуску и наконец уселся напротив Сергея. В окно с небрежно откинутой занавеской бил солнечный луч. Он падал косо на стол, задевая тарелку с хлебом, рюмку Дмитрича и малосольные огурцы, отчего некоторые из них сделались изумрудными. Дмитрич профессиональными чёткими движениями накладывал Сергею рагу. Знакомо тикали часы, совершенно не изменившие характера за десять с лишним лет.
- Вы сами-то как? – спросил Сергей. – Летаете?..
- Летаю, - кивнул Дмитрич. – Летом вон на Северный полюс летал.
- Куда?.. – переспросил Сергей.
Дмитрич, улыбнувшись себе под нос, разлил по рюмкам водку.
- На Северный полюс.
- Расскажете?
Дмитрич поднял рюмку и, хитро глянув на Сергея, провозгласил своим обычным громовым голосом:
- Ну! За встречу.
Они чокнулись и выпили. Дмитрич тут же схватил малосольный огурец, жестом показав Сергею, что необходимо сделать то же самое. Сергей послушался и признал, что Дмитрич был абсолютно прав. От огурца поверх горячего потока водки он окончательно рассупонился и утратил последнюю скованность.
- Подкинули нам халтурку, - деловито сообщил Дмитрич, хрустя огурцом. – С ледоколом идти сопровождать группу учёных в районе Северного полюса. Заграничная командировка, все дела… Ну, ко мне пришёл мой напарник и сказал: «Если ты согласишься, с тобой – полечу». И полетели, я – командиром экипажа, с нами ещё борт…
- Прямо на Северный полюс? – восхищённо сказал Сергей.
- Ну, до него мы чуть-чуть не долетели – запас топлива был ограниченный на ледоколе, ровно на два месяца экспедиции… До полюса ещё километров триста надо было. С дополнительными баками бы дошли. Но... всё равно близко. Компасы уже чёрт-те-что показывали, курсовая система работала только по гироскопу, кругом одни льды и твёрдый снежный наст – всё время летали по приборам. Площадки подбирали с третьего-четвёртого раза. Сначала вообще было непонятно, как их подбирать – всё одинаково белое кругом.
- А ориентиры с борта? – спросил Сергей.
- Бросали. Брёвна бросали – укатывались. Шарики с краской бросали – её всю сдувало потоком от винта, пока садились, такой грунт обледенелый… Дымовые шашки тоже сдувало.
Сергей немного помолчал, пытаясь представить себе эту неумолимую снежную пустыню, где на много сотен километров от корабля – ни единого человека, ни пятнышка, ни клочка суши, и даже моря как такового нет, и группки учёных ютятся в крошечных переносных станциях посреди льдины, и единственное, что их связывает с миром людей – это два вертолёта на палубе огромного мощного корабля.
Дмитрич невозмутимо уминал рагу, копаясь левой рукой в маленьком допотопном телефоне.
- Вот, смотри. Это белые мишки. Любопытные, приходили на нас смотреть. На корабле от них сетка заграждающая устанавливалась, потому что валить их нельзя – внесены в Красную книгу… А вот это вот наш вертолётик.
- Дядя Игнат, - сказал Сергей, заворожённо разглядывая гордую железную птицу, выглядящую на посадочной площадке ледокола, как воробей на колесе внедорожника. – А вы разве служили в палубной авиации?..
- Я? Никогда, - ответствовал Дмитрич, доливая в рюмки водку. – Мы допуска для посадки на палубу получили уже на подлёте к ледоколу, за пятнадцать минут до посадки.
- Вы сразу из Питера взлетали?
- Из Мурманска. Но ледокол стоял в открытом море, в нейтральных водах. Так положено, в Мурманске садиться на палубу нельзя. Ну, давай. Чтоб всё было хорошо.
Они чокнулись и выпили ещё водки. Сергею вспомнилось, как родители пили с Дмитричем водку на Сахалине. Дмитрич пришёл в половине девятого, и пока по маленькому чёрно-белому телевизору не закончились «Спокойной ночи, малыши», Серёне ещё разрешалось нарезать круги по кухне, запрыгивая то на папу, то Дмитричу на колени, терроризируя кота и мешая разговаривать. Благосклонный Дмитрич покупал у Серёни минуты почтительного молчания, доставая ему из кармана то брелок с отломанным колечком, то подтаявшую и смятую шоколадку с однотонной обёрткой, про которую было сказано – «лётная» (вкус шоколадки от этого существенно возрос, а когда Серёня запихнул её в рот и ему вдогонку было сказано: «полковничья», шоколад прямо во рту превратился в изысканнейший конфитюр). После девяти, когда телевизор в комнате перестал шуметь, а добропорядочная Манюня встала с дивана и пошла в детскую укладываться спать (мама начала с неё как с наиболее простого элемента), Серёню вежливо, но настойчиво стали выпроваживать из кухни. Серёня выпроваживаться ни в какую не хотел. Раз восемь он возвращался, начинал что-то взахлёб рассказывать Дмитричу, выпрашивать ещё лётных шоколадок (половину той пришлось отдать Манюне), забывал на кухне игрушки, носки, потом прибегал за ценной однотонной обёрткой, и всё же, несмотря на все его усилия и хитроумие, с кухни его выдворили и заставили чистить зубы, после чего мама неотступно проследовала за ним в детскую и проследила, чтобы он надел пижаму и залез под одеяло. Даже после этого Серёня сделал попытку, несмотря на шипение благочестивой Манюни, пролезть на кухню под предлогом попить воды, но акт выключения света в детской уже состоялся, и папа, беседовавший с Дмитричем за четвёртой рюмкой, совершенно неожиданно, повернув только голову, рявкнул на Серёню так, что тот подпрыгнул и, замерев, стал хлопать большими безгрешными глазами. Когда папа находил это уместным, он переходил с обычного своего баритона на хорошо поставленный, с рыком, бас, и если это происходило, как сейчас, неожиданно, без предупредительных холостых залпов и наглядного свирепения, Серёня относился к этому не иначе как к нападению без объявления войны, а Манюня сразу начинала реветь. Мама наклонилась к папе, тронув его за плечо, и тихим, но отчётливо слышным голосом сделала ему короткий упрёк. Серёня воспользовался этим моментом и беззвучно ретировался в детскую, откуда уже больше всю ночь не показывался.
Из кухни, однако же, продолжали долетать довольно громкие интригующих тембров разговоры, звон посуды и иногда – басистый хохот.
- Нечестно, - объявил Серёня Манюне, которая, свернувшись в соседней кроватке, изо всех сил делала вид, что дремала. – Они там смеются, а нам спать приходится. – И через семь минут он сопел в глубоком безмятежном сне.
Серёня потом, конечно, не помнил, кто это был у них на кухне и как его звали. Только несколько лет спустя он узнал, что это был Дмитрич и что в тот день у него погиб друг, с которым он успел захватить конец афганской войны. Он летел ведущим в плотном боевом порядке с другим бортом, возвращаясь на аэродром с учений, и выполнил на посадке манёвр, на который второй борт не успел вовремя среагировать. Его несущим винтом разрубило хвостовую балку ведущего, после чего ведомый вертолёт, опустив нос, на скорости вошёл в землю, а вертолёт друга Дмитрича с отрубленной балкой, опустив вниз то, что осталось от хвоста, через пару секунд вертикально обрушился следом. От удара кабина отделилась от фюзеляжа, друга Дмитрича выбросило с пилотского сиденья, и подбежавшие работники аэродрома видели, как его, ещё живого, поглотило пламя от взорвавшихся топливных баков. Всё это Дмитрич узнал на службе через пару часов – они летали в тот день с Павликом на полигон – и вечером пришёл домой к Смирницким с бутылкой водки.
Дмитрич с Сергеем, выпив, молча заели солёным огурцом и закурили. Дмитрич несколько раз пытался бросить курить, но привычка, угнездившаяся в нём ещё с традиционной первой сигареты после первого полёта в лётном училище, неизменно восстанавливала утраченные позиции. Сергей курить бросил три года назад, но сейчас ему было всё равно. Он затянулся дешёвой сигаретой Дмитрича, с наслаждением закрыв глаза, и несколько мгновений наблюдал внутри себя, как водка плавно охватывает его тёплыми щупальцами. Может, и в самом деле всё абсолютная ерунда? Сергею от этой неожиданной мысли показалось, что он невероятно счастлив.
- Тётя Саша не будет ругаться? – спросил он, не открывая глаз.
- До завтра выветрим, - сказал Дмитрич, тоже не глянув на него.
Сергей испытывал ощущение отсутствия пространства и времени, похожее на невесомость. Он неторопливо вообразил себе гидрологическую станцию посреди огромной льдины, одинокую маленькую группку людей в одежде полярников и выкатившую большие круглые глаза воздухозаборников стрекозу, свесившую два ряда лопастей, словно покорно ожидающую, когда маленькие люди подле неё дадут ей задание везти их обратно на большой корабль или тащить огромный железный ящик с оборудованием дальше. Сергей открыл глаза и посмотрел на Дмитрича.
- Дядя Игнат, а вы каждый день летали на айсберги?
- Сменами, - небрежно бросил Дмитрич, затягиваясь. – День наш борт, день – второй. – Он сделал ещё один затяг и медленно, неотрывно глядя в дверной проём, с шумом выпустил дым. – Один раз мы чуть на льдине не остались.
- Как это? – подстегнул его Сергей, потому что Дмитрич замолчал.
- Так это. Улетели на максимальную дальность – три часа полёта, выполнили задачу, стали взлетать обратно, а ВСУ не запускается. Полчаса ждали сеанса радиосвязи. У нас работала там только радиосвязь, мы договорились с другим бортом, что раз в час выходим на контрольный созвон, чтобы аккумулятор не посадить. Дождались, доложились на ледокол второму экипажу. Ну а что они сделают? Им после этого надо как минимум сорок минут, чтобы вывести из ангара вертолёт, разложить ему лопасти, выполнить взлёт. Потом три часа до места, на которое мы дали координаты. За это время льдина, на которой мы стояли, удрейфует на несколько километров. Если у нас к тому времени не сдохнет аккумулятор, мы, возможно, сможем сообщить новые координаты, но если не сможем – что они найдут над белыми просторами? А там минус тридцать, и в выключенном вертолёте, скажем так, не жарко.
- Как же вы выкрутились? – спросил Сергей, задержав дыхание и почти забыв про сигарету.
Дмитрич пожал плечами и ещё раз затянулся с видом профессионального излагателя боевых баек, в мельчайших тонкостях знающего, до какой степени нужно завести публику, чтобы она получила необходимое удовольствие. Потом медленно, растягивая, и так же шумно выдохнул дым. Лицо у него при этом было такое, словно он интенсивно что-то вспоминал.
- Наш бортач предложил свечки вытащить, - наконец объявил он прежним негромким, бесстрастным голосом. – Промыли их, прокалили, вставили обратно. ВСУ и завелась. Второй экипаж на ледоколе ждал. Если бы не взлетели – это бы месяца два полноценной спасательной экспедиции.
Сергей, получивший наконец возможность продолжать курить, тоже затянулся. Некоторое время они вдвоём курили молча. Можно так сказать – курили хором.
Дмитрич продолжал листать в телефоне фотографии бескрайних снежных бурунов, белого с красно-синими полосками вертолёта и белых медведей, кают экипажей и корабельной сауны, а Сергей задумчиво следил за сменой картинок, поставив локоть руки с истлевшей сигаретой себе на бедро. Вот там бы надо быть. В безлюдной ледяной пустыне, где бирюзовый лёд, где твой дом – корабельная каюта, твой друг и приют – привычный к снегам и морозам вертолёт, и ты – один профессионал, один нужный человек, без которого вся эта экспедиция лишится ног и зрения. Вот где незаменимые люди.
И, хотя Сергей сейчас всем нутром и достаточно ещё ясным рассудком отчётливо понимал, что он не имеет никакого отношения ни к учёным-полярникам, посвятившим жизнь мыканью по богом покинутым обледенелым закоулкам земного шара, ни к лётчикам-МЧСовцам, всю жизнь шаставшим по глухим малопроходимым окраинам, а иногда и просто – дырам, куда не залезть и не сесть больше ни одному транспорту, кроме вертолёта, и, следовательно, не имеет ни малейших оснований рассчитывать, что какое-то веление судьбы может послужить поводом его переброски в это место, он всё же взволнованно и проникновенно сказал Дмитричу:
- Вот бы и мне туда на два месяца.
Дядя Игнат усмехнулся одним краешком губ, продолжая копаться в телефоне тонкими, огрубевшими за много лет разных погодных условий пальцами.
- Туда просто так не летают, туда заслужить надо.
Такая фраза из уст человека, сидящего на табуретке из начала двухтысячных в своей первой квартире, которая у него появилась на сорок пятом году жизни, и держащего в руке телефон, который составил бы полную гармонию с ножом для вскрывания писем, керосиновой лампой и виниловым проигрывателем типа Arija Radiotehnika, была лишена всякого намёка на пижонство. Она прозвучала, как и всё, что говорил Дмитрич до этого, как констатация факта. Сергей испытал лёгкую романтическую тоску. Он прокрутил в голове вереницу идей касательно того, как можно было бы выучиться на пилота и поступить в МЧС, аргументируя свой безумный и лишённый практической рациональности поступок неодолимым стремлением служить терпящим бедствие и на благо Родины вообще, и почти пришёл к выводу, что уже за один такой героический шаг его вполне могли бы, при надлежащем желании, отправить на Северный Полюс.
- Ладно, - сказал Дмитрич, профессиональный секундомер которого безошибочно определил, что время рефлексии затянулось. – Давай третий. За тех, кого с нами нет.
Сергей внезапно вылился из мутной дымки хрустальных чаяний и поблёк лицом.
- За тех, кого с нами сейчас нет рядом, - настойчиво повторил Дмитрич, - но кого мы всё равно любим и хотели бы сберечь, потому что они хорошие люди. Наверно, хорошие, раз мы их любим. Давай сегодня чокаясь.
Сергей чокнулся с воспитанным за долгие студенческие годы повиновением. Выпили молча, как подобает пить такие тосты. Дмитрич, осушив одним махом свои пятьдесят грамм, поставил рюмку на стол и некоторое время задумчиво смотрел куда-то в пространство, не закусывая. Сергей такого трюка повторять не стал – набил рот селёдкой под шубой и спросил, не выдержав наступившего удовольствия:
- В следующий раз, когда полетите на Северный полюс, прокатите хотя бы до Мурманска?
Дмитрич улыбнулся, не отрывая взгляда от пространства, откусил и стал неторопливо жевать кусок чёрного хлеба.
- Начальство экспедиции тоже просило покатать. Мы должны были им напоследок экскурсию устроить с ледокола, прежде чем домой лететь. Но к концу экспедиции весь запас топлива был израсходован до последнего литра, тютелька в тютельку. Когда мы заправились перед взлётом на материк, тоже из открытого моря, нам аккурат хватало обоим до ближайшей базы долететь. Мы договорились с ней, что нам подгонят топливозаправщик, но уже в полёте выяснилось, что топливозаправщик из-под неизвестно какого горючего. Я тогда заправляться чёрт знает каким топливом отказался наотрез и пошёл на Петрозаводск. По расчётам должны были на крейсерской дотянуть. Второй борт пошёл за мной. Два месяца экспедиции, наконец земля, домой, только до заправки дойти. – Тут Дмитрич сделал паузу, достал вторую сигарету и снова прикурил. Сергей, подперев голову тыльной стороной ладони, молча смотрел на него. Тикали часы, Дмитрич курил. Сергей молча ждал. – Над Белым морем попали в сильный встречный ветер, - продолжил Дмитрич негромким телеграфно-бесстрастным тоном. – Шли очень долго, было видно, что не дотянем. Скакали по эшелонам, искали, где меньше ветер, но всё без толку. Топливо почти на нуле, а ещё даже до берега не дошли. Всё, думаю, надо просить прощения у экипажа, и у второго тоже – я ведь их всех сюда повёл… Забрался повыше, чтобы дольше падать – в душе надежда, глядишь, может, на авторотации до земли дотянем – и приготовился говорить речь по рации… Набрал высоту, и тут… попутный ветер. Ведомый борт вытащил за собой в эшелон, и пришли мы в Петрозаводск с абсолютно сухими баками. – Дмитрич глубоко выдохнул дым. – Всякое, конечно, было, но когда мы сели на площадку в Петрозаводске с одним нерасходуемым остатком, у меня руки дрожали ещё минут сорок.
Дмитрич улыбнулся, сказав это. Он тяжело и длинно выпустил дым, потом посмотрел на Сергея, и глаза его наконец тоже заулыбались.
- Вот такая экспедиция была, Серёжа, - произнёс он задорно и, как показалось Сергею, с небывалой теплотой. – Конечно, очень интересно время провели, да и денег заработали.
Сергей, почувствовав всей душой поэтическое требование момента, налил в рюмки водки.
- Ну, выпьем за вашу экспедицию. Четвёртый.
Дмитрич поднял свою рюмку.
- Четвёртый авиационный. Будем жить!
Они чокнулись и выпили. На этот раз Дмитрич принялся активно наворачивать огурцы и селёдку под шубой. Взбудораженный и накормленный до отвала Сергей теперь едой не особенно увлёкся.
- Дядя Игнат, - сказал он, из вежливости подождав, когда Дмитрич хотя бы наполовину прожуёт салат. – Сколько раз за лётную практику вы бывали на волосок от гибели? Вот только скажите мне честно, - предостерегающе поднял он вверх ладонь почти под носом у Дмитрича.
Дмитрич спокойно дожевал.
- Понятия не имею, - объявил он. – Я же подсчётом не занимался. Но вот такого, чтобы совсем ощущать себя беспомощным… Как в этот перелёт… Знаешь, это самое страшное – понимать, что происходит, и не быть в состоянии что-либо сделать. Ну, тут мы ещё могли что-то сделать, благо берег был недалеко, и площадку можно было попробовать подобрать на авторотации, хотя погодные условия были, откровенно признаться, дрянь. Но вот когда я горел на Дальнем Востоке, там совсем нечего было сделать.
- Вы горели? – повторил Сергей, уставившись на Дмитрича почти с негодованием. Виданное ли дело, пять лет тесно общаться с человеком и не знать, что он горел.
Дмитрич, ничуть не смутившись этим фактом, кивнул.
- После того уже, как твой батя перевёлся в Кореновск. Летали мы в Благовещенск, и дали нам там восьмёрку-тэшку только что из ремонта. Хорошо, что полётное задание поменяли – мы должны были забраться на полтора километра, а вместо этого пошли на малой высоте, почти с огибанием местности. И через двадцать минут полёта загорелся генератор переменного тока на редукторе. За несколько секунд на вертолёте начался пожар, и мы стали падать. Ты знаешь, это ощущение, когда ты ясно, отчётливо понимаешь, что вертолёт горит, что вертолёт падает – уже падает, что ты через несколько секунд ударишься о землю, что за твоей спиной пожар, и ты ничего – ничего не можешь сделать и от тебя ничего уже не зависит – это ощущение самое страшное. Я тогда сильно обгорел. Нас спасла только небольшая высота, мы приложились о планету на опушке посреди леса, вертолёт не перевернулся, только запрокинулся – мы вылезали через блистер, Пашка-правак разбил его чем-то. Он вылез первый, потом мы вытянули наверх бортача – он был очень сильно обгоревший, - потом я. Помню, руки об осколки блистера все израненные, бортача ободрали, пока вытаскивали. – Дмитрич немного помолчал, внимательно и пристально рассматривая пустую рюмку, которую зачем-то взял в руку. В кухне повисла напряжённая тишина, такая, когда кажется, будто звенит воздух в пустой посуде. – Ну, а потом успели на несколько метров отползти, прежде чем топливо рвануло.
Тогда уже к нам поисково-спасательный борт летел. Но с тех пор это ощущение… ощущение полной беспомощности… оно преследует, даже когда я просто в самолётах летаю. Не люблю летать в самолётах, когда не я за управлением.
Сергей, не издавая ни звука, ковырялся вилкой в остатках рагу. Голова у него была тяжеловатая, но на душе было необычайно легко. Как будто у него долго и томительно болели мышцы, а сейчас он проплыл кролем два километра, и все мышцы стали гладкими, лёгкими и растянутыми, хоть в узел скручивайся.
- Да, - повторил Дмитрич, - ощущение полной беспомощности – самое страшное. Когда ты действительно ничего не можешь сделать. Во многих других случаях тебе просто некому помочь, но сам ты можешь – и должен. Помнишь, что ответил Маэстро своему ведомому, Скворцову, когда тот признался, что выходит из боя, потому что не может справиться с несознательной паникой, и просил перевести его в пехоту к чёртовой матери?
Сергей молча кивнул.
- Бывают минуты, когда человеку никто, никто не может помочь, - процитировал Дмитрич. - Рождается сам и умирает сам.
В прихожей загремел замок, и послышались шаги младшего сына Дмитрича – ему сейчас исполнилось тринадцать лет. Сергей последний раз видел его совсем маленьким; сейчас же в прихожей маячила длинная худая фигура под метр семьдесят.
- Здрасьте, - тонким мальчишеским голосом сказала фигура, проходя мимо кухонного проёма.
- Виталь, иди поужинай. Хочешь рагу? – возвысив голос, сказал Дмитрич в глубину квартиры. – Я чайник поставлю.
- Нет, спасибо. У меня что-то живот болит, - утомлённо сказал голос из коридора, и с лёгким стуком закрылась дверь.
- Во, видали? – обратился Дмитрич к Сергею. – В наше время поганками травились – молча страдали под забором и потом приходили домой, маме с папой ничего не говорили. А тут каждый день новые недомогания. Полдня в телефоны тычутся, полдня недомогают.
Дмитрич усмехнулся, окончательно развеяв этим нагнетённую на кухне атмосферу, поднялся и стал ставить чайник.
- Что-то я слегка надрался, - сообщил он Сергею через плечо.
- Вы? – удивлённо спросил Сергей. – Вы вообще никогда не надираетесь. С вами даже мой батя не боялся на Сахалине пить, хотя все остальные верили, что он трезвенник.
- Нет, было дело как-то, - признался Дмитрич с неожиданной доверительностью. – Как-то раз в части тройное назначение праздновали. Какая-то невообразимая была массированная атака, больше половины даже не помню. Помню, что пили. Как я домой попал – не помню. Утром просыпаюсь - жена со мной не разговаривает. Подошёл к окну покурить и вижу - машина стоит.
- Вы пьяный на машине приехали?..
- Я оставил ключи в кабинете. Ключи, права. В кабинете, в сейф положил, запер и опечатал. Помню, как мы втроём собирались ехать домой на такси. Я вызвал такси, а Сашка сказал: "Я на своей машине поеду". Гена говорит: "А тогда я тоже на своей машине поеду". Я говорю: вы чего, охренели?.. Я такси заказал на троих!.. До этого момента помню, дальше просыпаюсь - жена со мной не разговаривает и машина под окнами стоит.
Сергей расхохотался.
- У нас тоже как-то на яхте была массированная атака, - с готовностью погрузился он в сладостные воспоминания. – Во время регаты перед очередной гонкой собрались на нашей лодке три экипажа и принялись методично друг друга из строя выводить. Помню, мы их отделали по самый брам-стаксель, потеряли капитана, но он успел перед гибелью передать полномочия старпому. Тот всегда наутро после попоек капитанил, и эта система на яхте никогда не давала осечки. Когда основной удар с капитана перевёлся на него, вражеские экипажи были уже сильно подкосевшие и не замечали, что всё, что они подливали Игорю, он отдавал жене, а она сливала в один большой стакан и убирала под стол.
- Кто же в итоге победил?..
- Мы вышли с наименьшими потерями. Старпома с утра быстро отпоили кофе, и он был как свеженький, только помятый слегка, но за управлением, а вот вражеские экипажи сильно штормило.
- Правильно, молодцы, - назидательно поднял палец Дмитрич. – Командир идёт в бой первым, но сохранение командования боеспособным – первейшая задача личного состава.
Он поводил поднятым указательным пальцем из стороны в сторону, поставил наполненный водой чайник на плиту, вернулся за стол и налил рюмки водкой.
Выпили.
- Когда я перевёлся в питерский полк, - сказал Дмитрич, - по прошествии трёх недель объявили нам день физподготовки. А именно – лыжный забег. Под Пушкиным много лесов с лыжными трассами, вот там нам сбор и объявили. Меня несколько раз сослуживцы спрашивали: «Лыжи-то есть?» А откуда у меня лыжи, я ведь из Ростова приехал! Обегал весь гарнизон, лыж не нашлось; так и явился в итоге на место сбора без лыж. Полностью морально приготовился бежать по снегу пешком – а кто их тут, в Питере, знает?.. Хорошо хоть не подлёдной охотой занимаются. Выстроил нас зам по лётной работе, сдвинул брови и строго спросил: «А почему Степаненко без лыж?» Я: товарищ подполковник, так и так, нет лыж, не успел обзавестись. Максимыч ещё строже: «Степаненко! Ты же офицер, да ещё носишь почётные лавры командира эскадрильи. Такой безответственностью можно лишить весь полк славного имени передовика культурно-спортивных мероприятий». Я стою и думаю: блин, вроде же нормальным мужиком казался, зам по лётной работе – какие нах@рен лыжи, когда через неделю войсковые учения?! Да и лыж я почти ни у кого не видел, все с какими-то рюкзаками походными притащились. Тут Димка Тарасов говорит: «Василий Максимыч, мы лыжи за Степаненко принесли. Он у нас новенький, мы решили, что на первый раз о товарище позаботимся. Разрешите начать культурную часть спортивного мероприятия?» – «Разрешаю, приступайте», - говорит Максимыч мягко. И до меня наконец доходит вся сущность и техника исполнения лыжного забега. Эти негодяи специально ради такой интродукции мне ничего заранее не говорили. Разумеется, те, кто хотел бежать на лыжах, побежали, но недалеко – потому что те, кто отвечал за культурную часть, никого не дожидались, и можно было банально не успеть. К тому же сам Василий Максимыч – был профессионал.
Хохотали, пили водку, потом чай – до первого часа ночи. В районе одиннадцати начали вспоминать Сахалин, и Дмитрич, вдруг ощутив вонзённые в душу когти ностальгии, вытащил на кухню магнитофон и сунул туда кассету. Некоторое время оба сидели, куря в молчании, и с неуверенным вниманием слушали много лет назад покинутые звуки, которые, отпечатавшись на магнитной плёнке, так и остались на ней неизменными и до сих пор передавали музыку и голос молодого Валерия Меладзе так, как Сергей и Дмитрич слышали их в девяностые. «Не тревожь мне душу, скрипка, я слезы не удержу – не дразни меня своей печалью…» Сергей упирал лоб в ладонь так, что взгляд его падал в стол, и перед глазами его была летняя палатка на диком побережье Чёрного моря, на маленьком галечном пляжике посреди скал – его оставляли в этой палатке спать вместе с Манюней и кассетным проигрывателем, а папа – старший лейтенант и его друг-художник, ныне известный голландский дизайнер, пока мама на берегу варила на костре картошку, вооружившись масками, вытаскивали из-под воды морского чёрта – на редкость мерзопакостную рыбу с острыми плавниками и вертикальным стабилизатором. И голос молодого симпатичного Меладзе с томной поволокой в глазах на всю жизнь оказался связан с военным гарнизоном на Сахалине и побережьем Чёрного моря с военной палаткой посреди скал.
Сергей молчал, желая сказать что-нибудь легковесное и ироничное, но в голове на удивление не возникало ни одного легковесного слова, когда Дмитрич таким привычным и хорошо выученным движением наливал чай из чайничка с отколотой эмалью на крышке, который был пятнадцать лет назад центром, хранилищем и олицетворением уюта и убежища юного сына военного вертолётчика, а скрипучий кассетный магнитофон продолжал откуда-то из глубины, как будто из подземелья, напевать:
Выйду, дому поклонюсь,
Молча богу помолюсь.
И пойду искать края,
Где живёт любовь моя…
* * *
Наутро появилась тётя Саша. Напоила Сергея с Дмитричем заварным кофе, накормила яичницей, ничего не сказала про гору грязной посуды, оставленной с вечера. Сергей кинулся было ее мыть, но Дмитрич запретил; тогда он засобирался, и тётя Саша, поскольку была с дежурства, не смогла оказать ему решительного сопротивления. Куртуазно побеседовали часа полтора и распрощались.
Идя к станции пригородных электричек, Сергей сначала позвонил Мане. Сестра уже лет пять жила в Красноярске, преподавала в музыкальном колледже, они общались формально раз в месяц. Сергей знал от родителей, что у неё не всё хорошо, потому что человек, с которым она приехала из Москвы в Красноярск, больше не жил в Красноярске. Но Маня ему ничего не говорила.
- Как дела?
- Замечательно! Вчера концерт давали, пятеро моих учеников выступало. А ты как?
- Прекрасно! Знаешь, у кого я сейчас был?
- Где?
- В Питере.
- Ну? У кого?
- У Игната Степаненко.
- У Степаненко? Здорово! Ты передал от меня привет?..
- Конечно, - соврал Сергей. – Ты знаешь, что он недавно летал на Северный полюс?..
Сергей долго, в красках, по пока ещё живым и цветным следам, пересказывал Мане истории похода в Арктику, про белых медведей, круглосуточный свет в иллюминаторах, отказавшую ВСУ и полёт на минимальном количестве топлива.
- Круто, - сказала Маня, дослушав до конца почти без единого слова. – Молодец. Какой ты молодец, Серёга, что к нему поехал.
- Мы вспоминали Сахалин, - сказал Сергей, переводя дыхание. – Ты помнишь Сахалин?
- Нет, - сказала Маня.
- А я помню. Ты знаешь, что Игнат Дмитрич горел?
- Горел? Как горел?..
- Горел. Пожар в редукторе. Загорелся и упал. И остался жив, только потому что шёл на малой высоте.
- На малой высоте? – повторила Маня задумчиво. – Ничего себе.
Сергей помолчал.
- А с какой высоты можно упасть, не разбившись?
- Не знаю. Но когда они шли над Белым морем, высота их спасла.
- Зачем они туда поднялись? – спросила Маня. – Чтобы дольше падать?
- Да. Чтобы дольше падать или чтобы успеть дойти на авторотации, когда выключатся двигатели.
- На авторотации?
- Да. Вертолёт может лететь какое-то время, если у него перестанут работать двигатели.
- Как это мило с его стороны.
- Всё дело в высоте. Нужно занять правильный эшелон полёта.
- Вот она, значит – свобода полёта? Обусловленная необходимостью занимать эшелон?..
Сергей отчаянно замотал головой, как человек, увлёкшийся разговором и забывший, что по телефону его не видно.
- Нет. Это - свобода занять нужный эшелон.
Маня делано хмыкнула.
- Скажите пожалуйста, какое ницшеанское наблюдение. Можно я запишу это в своих мемуарах? «Однажды утром мне позвонил брат и заявил, что полёт – это свобода занять нужный эшелон».
- Вся жизнь – это свобода занять нужный эшелон. И выбрать направление.
- А ты с какого эшелона звонишь?
- С десятого.
- Это горение?
- Это бочка с выходом в горизонт.
- Так и напишу: звонил из бочки. Как Диоген. После успешной экскурсии на Северный полюс. Будешь ещё разговаривать с Игнатом Дмитричем – передавай ему привет.
- Обязательно. Рад был тебя слышать, Маня.
- Спасибо, что вспомнил.
- И тебе спасибо – за упоминание в мемуарах.
Сергей вышел из метро и хорошо знакомой тропой направился в яхт-клуб. Прошёлся вдоль причалов центральной гавани, пока не нашёл свою яхту на её обычном месте. Было начало сентября, и все ещё продолжали парусить по холодеющей Балтике с крепчающими северными ветрами и тёмной упругой волной. Борис Евгеньич оказался на палубе. Он сидел на корточках возле штурвала и с сосредоточенным видом ковырял что-то отвёрткой в районе рычага реверса. На носу возле закрутки стакселя стояли двое не известных Сергею матросов. Внутри находились ещё какие-то люди, и подойдя ближе, Сергей вдруг с неожиданным резким уколом в груди расслышал громкий, спокойный голос старшего помощника.
Борис Евгеньич поднял голову и увидел Сергея. Несколько секунд капитан молча смотрел на него, не отпуская отвёртки и рычага реверса. Потом сказал:
- Ни фига себе, - и опять отвернулся к рычагу.
- Здравия желаю, Борис Евгеньич, - нарочито бодро произнёс Сергей.
- И тебе не хворать, - сосредоточенно крутя отвёрткой, отозвался капитан. Он не смотрел на Сергея и всем своим невозмутимым видом был глубоко в работе, но Сергей, знавший капитана много лет, понимал, что Борис Евгеньич глубоко заинтригован и периферийным зрением продолжал неотрывно за ним наблюдать.
Люди на носу обернулись, мельком глянули на Сергея и, не узнав его, продолжили заниматься закруткой.
- Где пропадал-то? – спросил капитан, доворачивая болт. – Мы думали, ты окончательно в береговые тюлени перешёл.
- Виноват, товарищ капитан, - сказал Сергей, от волнения ничего больше не придумав. - Разрешите встать в строй.
Борис Евгеньич отпустил одной рукой рычаг реверса и несколько секунд смотрел, оценивая, на результаты своей работы. Потом второй рукой подёргал, убеждаясь, что прикручено надёжно, неторопливо поднялся, подошёл к борту, у которого стоял Сергей, и протянул ему руку для приветствия.
- Матрос Цапля, - невозмутимо сказал он, назвав Сергея прозвищем, присвоенным ему на второй год походов – за то, что он в безветрие выносил руками парус за борт, стоя на фальшборту на одной ноге, чтобы поймать хоть какие-то порывы ветра. - Там в клозете швабра с ведром, организуйте, пожалуйста, помывку палубы. Через двадцать минут будем отчаливать.
Сергей побежал в гальюн за шваброй и ведром. По пути крепко обнялись со старшим помощником, долго задавали друг другу вопросы в процессе мытья хорошо, до малейших трещинок знакомого тикового дерева палубы. Сергей так бережно и любовно её надраивал, что задержал выход на пятнадцать минут. Разгорячённый экипаж Бориса Евгеньича на инерции помыл ещё камбуз и пол в кают-компании. Кают-компанию домывали, когда старпом уже отдавал швартовы и лодка медленно, шелестя на малом газу мотором, расставалась с причалом.
Сергей вышел на палубу и глянул на далёкий открытый горизонт, туда, где за выходом из дельты море срасталось с небом. Он даже голову при этом повернул так, как поворачивал всегда при взгляде из Невы на море. Через пять-семь минут закончится река, и ещё приблизительно до середины фарватера будет бесперебойно работать сотовая связь.
- Ну, Сергей Палыч, - сказал капитан обычным своим тихим, невозмутимым голосом. – Иди, рассказывай.
Сергей с нежностью, почти с восторгом посмотрел на капитанский мостик, на туго свёрнутую парусину грота и оплетённое бечёвкой колесо штурвала. Глубоко вдохнул холодный, солёный воздух.
- Сейчас, Борис Евгеньич, - сказал он. – Мне нужно жене позвонить.
2020 г.
Алина Александрова. Редактировал BV.
Все рассказы автора читайте здесь.
======================================================Желающие приобрести сборник рассказов "Флотский Дзен" и (или) дилогию "Судьба нелегала Т." обращаться ok@balteco.spb.ru
======================================================
Дамы и Господа! Если публикация понравилась, не забудьте поставить автору лайк, написать комментарий. Он старался для вас, порадуйте его тоже. Если есть друг или знакомый, не забудьте ему отправить ссылку. Спасибо за внимание.
Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно!
======================================================