На днях в магазине, где продают обои, я не смогла рулон флизилина завернуть обратно. Вытянула цветную полоску, а там не та абстракция, которую люблю. Люблю туманность Пикассо, которая несёт эффект терапевтический. Тут узоры на фоне вырви-глаз несут эффект, когда уже не выпустят из больнички. Полоска болтается, а я тянусь вверх со своего метр 62. В детстве я бы заплакала, как плакал мой младший брат. Человеческого детёныша принесли в дом, когда мне было семь лет. – Опять не собаку, – расстроилась я. Думала, ну поорёт немного, поспит и свёрток в байковом одеяле унесут обратно. В роддом или ещё куда-нибудь. Может, продадут цыганам, поменяют на спаниеля. Но родители сказали, что мальчик навсегда. Ему покупали мясной корм-пюре в жестяных баночках, шорты, пластмассовый паровозик. Мальчик рос. Приходилось делиться монпансье, следить, чтобы не сожрал что-то с земли. И любить. Любовь моя была особенная. Настоящая, старшесестринская. Когда родители уходили на работу, а монпансье были поделены и жопки у муравьёв обсосаны, я придумывала игры. С кухни тащила табурет, вставала на него и перебирала пальцами висюльки у пятирожковой люстры. – Смотри, – ухмылялась я братцу, – какая я большая. Могу достать до люстры, а ты не можешь. До хрустальных капелек я доставала едва-едва. Если принести зелёную эмалированную кастрюлю, в которой кипятили бельё, то можно достать и до лампочки. Но с кастрюли я однажды чуть не свалилась. Брат расстраивался, наблюдая, за повелительницей страз. Плакал. И тоже лез на табурет. Опять расстраивался. – Всё, поиграли, – командовала я, собирая реквизит перед приходом мамы. Давала две свои монпасьешки, чтобы не нажадовался и садилась за уроки. Ну идеальная же картинка: старшая сестра чертит в контурных картах горы и моря, а брат играет пластмассовым паровозиком на полу. – Смотри, какой я большой. И брат бы сегодня так не сказал. Он бы молча завернул полоску в рулон до самого потолка. Даже без табурета, без кастрюли, потому реквизит для метр 94 не нужен. А где брат? Брат в другом городе. Обои на стойке так и остались висеть развёрнутые.