Дождь бился в окно автобуса с каким-то остервенением, будто хотел пробраться внутрь.
Анна прижала лоб к холодному стеклу. В отражении смотрела на себя и не узнавала — какая-то незнакомка с пустыми глазами. Восемнадцатилетие она представляла иначе.
Надо было взять зонт, подумала она отстраненно, заметив, как намокли плечи куртки. Мысль зацепилась за эту мелочь, чтобы не провалиться в бездну того, что случилось утром.
Сейчас ей казалось, что материнские слова не были внезапностью. Они просто оформили в звуки то, что всегда витало в воздухе их квартиры — холодном, с привкусом недосказанности.
– Сиреневый бульвар, – объявил водитель, и Анна вздрогнула.
Два квартала до тёти Веры. Можно было позвонить ей заранее, спросить, можно ли приехать. Но телефон остался разряженным в сумке, а ещё Анна боялась услышать в голосе тёти вежливые нотки «не самое подходящее время».
Вера Николаевна открыла дверь и на мгновение замерла.
– Аннушка? Что стряслось? Ты же в субботу собиралась...
Она осеклась, разглядев за привычной сдержанностью племянницы что-то ещё. Анна не плакала — это было бы проще. Она смотрела так, будто внутри что-то оборвалось.
– Можно к тебе? – спросила Анна, стаскивая промокшие кроссовки в прихожей. – Ненадолго, правда.
– Господи, о чем разговор. Снимай всё мокрое, сейчас найду тебе сухое.
В маленькой кухне тёти Веры всегда пахло специями — в банках на полках хранились десятки приправ для её авторских пирогов. Анна медленно грела пальцы о чашку с чаем, неохотно подбирая слова.
– Мы поругались с мамой, – наконец произнесла она. Эта фраза звучала обыденно, но за ней скрывалось нечто большее, чем обычный конфликт. – Из-за поступления.
Вера молча ждала продолжения.
– Я сказала, что буду подавать в художественный институт, а не в экономический, – Анна сделала паузу. – Она кричала, что это блажь, что я неблагодарная, что растила меня не для того, чтобы я «малевала картинки». А потом...
Анна замолчала, подбирая слова, но не нашла подходящих.
– Она сказала: "Забирай её, Вера. Я все равно никогда её не любила. Это всё твои идеи были – оставить ребенка".
Звук упавшей ложечки неестественно громко прокатился по кухне. Вера поднялась, ступая как-то осторожно, будто пол стал хрупким, и сняла с верхней полки небольшую бутылку коньяка. Налила себе, но не выпила.
– Я не понимаю, – тихо сказала Анна. – Что она имела в виду?
Вера смотрела на янтарную жидкость в рюмке, словно надеясь найти там правильные слова.
– Твоя мать всегда была... категоричной, – начала она медленно. – Когда ей что-то не нравится, она может такое ляпнуть... Не бери в голову.
Но Анна видела, как побелели костяшки пальцев тёти, сжимающих рюмку.
– Тётя Вера, – она редко называла её так официально, обычно просто Верой, – я не маленькая. Что-то здесь не так. Почему она сказала «забирай её»? Почему сказала про тебя?
Вера поднесла рюмку к губам, но передумала и отставила в сторону. Встала, открыла форточку. Закрыла. Потёрла виски.
– Давно нужно было рассказать, – наконец произнесла она. – Но мы с Лидой договорились... В общем, я надеялась, что она действительно... что всё изменилось.
Она села напротив, впервые за вечер глядя Анне прямо в глаза.
– Когда Лида узнала, что беременна тобой, она не хотела рожать. Совсем не хотела. Мы тогда обе были молодые. Она делала карьеру, только-только получила повышение...
– И что? – Анна почувствовала, как внутри всё сжимается. – Она... хотела сделать аборт?
– Собиралась. Уже записалась даже, – Вера вздохнула. – Я умоляла её не делать этого. Предложила, что возьму ребёнка себе после рождения. У меня был роман с женатым мужчиной, детей я всегда хотела, а тут родная сестра, родная кровь...
Как будто обо мне говорят. О какой-то вещи, которую хотели вернуть в магазин, – подумала Анна, но вслух спросила:
– Что же она передумала?
– Это сложно, Аня, – Вера потёрла переносицу. – Лида тогда согласилась выносить тебя, но с условием, что я возьму тебя насовсем. А потом... когда ты родилась... Помню, принесли тебя — такую крошечную, с пушком на голове. И Лида...
Вера замолчала, погрузившись в воспоминания.
– Что Лида?
– Она смотрела на тебя так странно. Потом сказала: "Я справлюсь сама". И всё. Наотрез отказалась отдавать. Я была и рада, и растеряна одновременно. Думала, может, материнский инстинкт проснулся...
Анна вспомнила, как в детстве просила маму поиграть с ней, а та отмахивалась: "Некогда мне, Анна, займись чем-нибудь сама". Как просила посмотреть её рисунки, а мать, едва глянув, произносила дежурное: "Хорошо, только не разбрасывай свои каляки-маляки по дому".
– Зачем она оставила меня, если не хотела? – тихо спросила Анна.
Вера покачала головой.
– Не знаю, Аня. Может, испугалась общественного мнения — тогда ещё такие вещи осуждали. Может, решила, что обязана. Лида вообще очень ответственная, ты знаешь. Или... может, часть её действительно хотела попробовать.
– А почему ты не могла... иметь своих детей? – осторожно спросила Анна, понимая, что это больная тема.
Вера как-то странно усмехнулась.
– Через полгода после твоего рождения мне поставили диагноз. Киста яичников, потом операция, осложнения... Ирония судьбы, правда? Вселенная решила пошутить. Лиде, которая не хотела детей, дала такую возможность. А мне, мечтавшей о ребёнке...
Она не закончила фразу.
Всё, что казалось непонятным, вдруг сложилось в чёткую картину.
Мать, которая всегда сторонилась школьных собраний. Которая каждое лето старалась отправить Анну в лагерь или к бабушке в деревню. Которая вместо похвалы говорила: "Могла бы и лучше".
И Вера, которая приезжала каждые выходные с альбомами, красками, книгами. Которая сидела с Анной, когда та болела. Которая единственная поддерживала её увлечение рисованием.
– Почему ты не забрала меня к себе? – вырвалось у Анны.
Вера вздрогнула от неожиданности.
– Лида не позволила бы. И потом... я не хотела, чтобы ты чувствовала себя ненужной, брошенной. Лида — твоя мать. Она не была идеальной, но она заботилась о тебе как умела.
– Как умела, – эхом повторила Анна. – Знаешь, я не помню, чтобы она когда-нибудь обнимала меня просто так. По своему желанию. Не для фотографии, не потому что надо.
Вера протянула руку и сжала ладонь Анны.
– Некоторым людям трудно показывать любовь, Аня. Не все умеют это делать.
Или не все чувствуют её, подумала Анна, но не сказала вслух.
Утро наступило слишком быстро, не дав переварить вчерашние открытия.
Звонок в дверь раздался ровно в девять. Анна уже знала, кто это. Лидия Сергеевна никогда не опаздывала.
Она вошла, безупречная, как всегда — волосок к волоску, туфли начищены, блузка отглажена. Только тёмные круги под глазами выдавали бессонную ночь.
– Вижу, ты здесь, – произнесла она вместо приветствия. – Полагаю, Вера всё рассказала?
Анна просто кивнула, не доверяя своему голосу.
– Лида, перестань, – вмешалась Вера. – Давай просто...
– Просто — что? – перебила Лидия. – Делать вид, что ничего не случилось? Что это обычный подростковый бунт? – Она повернулась к Анне: – Я выполнила свой долг. Вырастила тебя, дала крышу над головой, образование. Теперь ты взрослая, и если хочешь выкинуть всё это ради рисования картинок — пожалуйста. Но не на моём обеспечении.
Мать говорила холодно, без злости. И это почему-то было больнее, чем если бы она кричала.
Странно, но Анна не чувствовала обиды. Только какую-то глухую усталость и... облегчение? Маска слетела, больше не нужно было притворяться, что у них нормальные отношения.
– Я никогда не просила тебя меня рожать, – тихо произнесла она. – Ты сделала это по своим причинам. И растила тоже. Спасибо за то, что дала. Но дальше я справлюсь сама.
Что-то мелькнуло в глазах Лидии — не то удивление, не то боль.
– Лида, – Вера шагнула вперёд. – Анна вправе выбирать своё будущее. У неё настоящий талант, который ты никогда не хотела видеть.
– Ах вот как, – в голосе Лидии зазвенел металл. – Теперь вы обе против меня? Прекрасно! На здоровье. Забирай её, как и хотела с самого начала.
Она достала из сумочки ключи, отцепила один и положила на тумбочку.
– Там твои документы в нижнем ящике комода. Одежду можешь забрать, когда меня не будет.
Она развернулась и вышла, не попрощавшись. В повисшей тишине было слышно, как гудит холодильник.
– Она вернётся, – неуверенно произнесла Вера. – Когда остынет.
Анна покачала головой:
– Не думаю. И, знаешь... может, это и к лучшему.
Четыре года пронеслись незаметно.
Анна закрыла за последней ученицей дверь художественной студии. Тихо, уютно. Время, когда студия принадлежит только ей — для собственного творчества, для мыслей, для свободы.
Из подсобки вышла Вера, сейчас просто домашняя женщина средних лет, с немного усталыми глазами и первыми серебряными нитями в волосах.
– Закончила? – Вера ласково потрепала её по макушке, как в детстве. – Пойдём, я рагу приготовила.
Это стало их традицией — ужинать по вторникам и четвергам прямо в студии. Анна вытирала руки тряпкой, покрытой разноцветными пятнами краски, когда зазвенел колокольчик над входной дверью.
– Закрыто, – автоматически произнесла она, не поворачиваясь.
– Здравствуй, Анна.
Она узнала голос мгновенно, хотя не слышала его четыре года. Медленно обернулась.
Лидия Сергеевна стояла на пороге студии, держа в руках каталог. Её дорогое пальто промокло — видимо, дождь снова начался.
– Мама? – Имя, которое Анна почти не произносила последние годы.
Между ними повисла пауза, неловкая, тяжёлая. Вера выглянула из подсобки и застыла.
– Я видела твою выставку, – наконец нарушила молчание Лидия. – В галерее Крылова. Случайно проходила мимо.
Она протянула каталог, который держала в руках.
– Я не очень разбираюсь в живописи, но... мне понравилось. Особенно пейзаж с красными деревьями.
Анна осторожно взяла каталог, не зная, что ответить. Лидия нервно провела рукой по волосам, нарушая идеальную укладку.
– Я подумала... может, мы могли бы выпить кофе. Или чай. Когда-нибудь. Если ты не против.
Вера шагнула вперёд:
– Лида, сейчас у нас как раз ужин. Ты могла бы...
– Нет-нет, – поспешно произнесла Лидия. – Я не хотела мешать. Просто... – Она посмотрела на Анну. – Ты можешь позвонить, если захочешь. Номер тот же.
И повернулась к выходу.
– Подожди, – внезапно сказала Анна. – Оставайся. На ужин. Если хочешь.
Лидия замерла у двери, не поворачиваясь, и Анна заметила, как дрогнули её плечи.
– Я бы хотела, – тихо ответила она.
Вера вернулась в подсобку, звякнув посудой — накрывать на троих. Анна смотрела на мать и понимала, что перед ней просто уставшая женщина, которая никогда не умела любить — ни других, ни себя — и растила ребёнка из чувства долга, не зная, как иначе.
Может, я никогда не буду чувствовать к ней то, что должна чувствовать дочь, подумала Анна, провожая Лидию к столу. И может, она никогда не станет настоящей матерью. Но мы хотя бы можем попробовать быть честными друг с другом. Это уже что-то, правда?
Она помогла Лидии снять пальто, и на секунду их руки соприкоснулись — две взрослые женщины, когда-то близкие и бесконечно далёкие. Между прошлым, где они причиняли друг другу боль, и будущим, где, возможно, научатся просто быть рядом.
Понравился вам рассказ? Тогда поставьте лайк и подпишитесь на наш канал, чтобы не пропустить новые интересные истории из жизни.
НАШ ЮМОРИСТИЧЕСКИЙ - ТЕЛЕГРАМ-КАНАЛ.