На полочке над зеркалом горят две ароматические свечи. Между ними легко вместилась бы пузатая пол-литровая кружка, но расстояние не мешает «Дубовому мху» и «Лаванде» с трепетом касаться друг друга бликами полыхающих душ. Их пламя танцует, чувственно изгибаясь с поразительной синхронностью. Время от времени огонь выстреливает искрой. В воображении тотчас вспыхивает образ едва не лопнувшего от страсти и нежности миокарда. Горячий воздух над полкой наэлектризован и вибрирует, точно тому виной скрещенье рук влюбленных.
Несмотря на мужской напористый характер, «Дубовый мох» не подавляет трепетную «Лаванду». Напротив, он подчеркивает ее женственный пьянящий запах, её романтичную суть. Восхищенно потрескивая деревянным фитилем, «Дубовый мох» будто повторяет: «Моя милая, — самая нежная и притягательная».
«Лаванда» заботливо вплетает вдохновляющие нотки в велюровый шлейф соседа. Она ласково воркует: «Мой дорогой такой основательный, такой надежный. С ним я спокойна и умиротворена, словно на опушке леса, где пахнет молодой листвой, поют птахи, а под ногами — пушистая зеленая подушка».
— Какая гармоничная пара! — восклицает пудреница.
— Вашему дуэту можно только позавидовать! — басит торшер.
— Союз, заключенный на небесах! — звонко напевает хрустальная ваза.
***
— Нет, я против! — горячился молодой ангел с прической Есенина. — Нельзя ставить здесь точку, нужно сохранить пламя их любви.
— Хороша любовь! — повысил голос председатель собрания и, тряхнув головой, едва не сбросил собственный нимб. — Они чуть не подрались прямо в машине! Так друг на друга орали, что не заметили красный сигнал светофора и на огромной скорости влетели в фуру. Пусть же исчезнут в черной воронке безвременья.
— За час до аварии она флиртовала с его друзьями, что и послужило причиной скандала, — бесстрастно констатировал секретарь, забывший уже, как говорить на ангельском, а не на канцелярском языке.
— Он поздно возвращался домой, — втайне от нее взял подработку, чтобы летом они смогли поехать к морю. Каждая лишняя минута без него серной кислотой капала ей в душу. Она заигрывала с его друзьями от отчаяния! Назло! — протараторил молодой ангел.
— Соседи на них жаловались. Из квартиры парочки часто доносились вопли и звон бьющейся посуды, — молвил рослый херувим, листающий пухлое дело в красной обложке. — А ведь и не скажешь, что она мегера, — продолжил он, вытащив из папки снимок. — Личико кукольное, тонкие запястья. И платье это лавандовое летящее — словно лепестки цветка.
— Тот еще цветок, — не унимался председатель. — Недавно швырнула с балкона супругу в лобовое стекло горшок с геранью. И муж тоже хорош. Вроде и не дубовый мох, неспособный существовать сам по себе. Ну не в силах вы мирно жить, так разойдитесь, наконец.
— Им просто было неведомо, как по-другому выразить чувства, — не сдавался юный «Есенин».
— Мы не отправим их в воронку безвременья, — произнес ангел с самыми роскошными крыльями. — Они постигнут, как гореть, не сталкиваясь раскаленными лбами. Пылать, не обжигая друг друга. Искрить, не причиняя боли тем, кто рядом.