Представьте: вы смотрите на фотографию. Это может быть пейзаж, портрет, групповая фотография, репортажный снимок. В общем, спектр жанрового разнообразия довольно широк.
Но что скрывается от вашего пытливого взора? Чего фотография никак не может увидеть?
Верно: самого фотографа.
Его нет. Но незримо он присутствует на снимке. Парадокс, да и только. Хотя, ничего парадоксального здесь нет — чистая логика. Как фотограф может сфотографировать сам себя? Не считая селфи, конечно. Ведь суть дела не в самом фотографе, а в камере.
Что смотрит. Сам глаз. И не важно, биологический он или искусственный. Факт остаётся фактом: сам себя глаз увидеть не в состоянии. Он не может обернуться и волшебным образом взглянуть на самого себя. Это то же самое, как если бы вы видели собственный затылок. Это «слепая зона» нашего восприятия — что накладывает некоторые особенности и на общую философскую картину нашего мироздания.
Изображение не возникает на чистом месте, из ничего. Должен быть либо субъект, либо объект взгляда. С возникновение фотографического, а после него и кинематографического изображения стала занимательной мысль о том, что человеческим и животным взглядом мир не исчерпывается. Появилась некая «область», из которого какая-то тёмная бездна технологического измерения наблюдает за нами.
Но это всё мистика.
Пример же с фотографией довольно показателен для понимания того, как действует повествование. Любой рассказ, художественный, документальный, бытовой, какой угодно, содержит то, что находится за пределами самого рассказа, но не отчуждаемо от его структуры, а именно рассказчика. Конечно, можно возразить — к примеру, автобиографическая литература прекрасно представляет нам самого рассказчика: вот он говорит «я сделал то... я подумал об этом...», и в данном случае неоспоримым остаётся факт того, что рассказчик сделал себя персонажем собственной истории, но местоимением «я» он лишь отдал тексту «взаймы» собственную фигуру. Но тот, кто говорит, тот, кто пишет, всё равно остаётся по ту сторону текста. Персонаж не может писать самого себя. Он не может создать самого себя. Он не может поступать по собственной воле. Как и мир произведения — он подчиняется авторской воле.
Но обязательно ли сам автор должен быть рассказчиком?
Скажем так, автор — это потенциальная сумма различных фокализаций. Сам же термин «фокализация» обозначают фигуру, с чьей позиции излагается повествование. Допустим, в тексте от первого лица повествование фокализируется в речи того, кто рассказывает о происходящем (он может как участвовать, так и не участвовать в событиях, но, тем не менее, речь строится от лица самого автора/или персонажа). Но «я» в тексте не всегда равно авторскому «я».
Этих «я» может быть много, а точек зрения — неисчислимое количество. Но это игры модернистского и постмодернистского текста, о которых мы как-нибудь поговорим.
Фокализация интересная вещь. Она заставляет вспомнить, что нет историй, которые не были бы кем-то рассказаны. Повествования не существуют только в литературе. Ими пронизана вся коммуникационная и информационная среда, в которой мы живём.
Вспомните, например, историю о Трое и путешествиях Одиссея. Кто их рассказал? Гомер. Но как слепец (а Гомер, по преданиям, был слеп) мог видеть эти события? Или он их выдумал? Однако эпос строится на мифах, а значит, Гомер мог слышать эти сказания.
Читая тот или иной текст, спрашивайте себя: кто говорит? Даже в классических текстах, где, казалось бы, всё подчиняется эстетическим канонам, есть моменты, когда автор как бы заигрывает в читателем, с его верой в то, что обычно всё рассказанное — правда.
Но в эпоху модерна приходит «ненадёжный рассказчик». Оказывается, тот, кто говорит, может врать. Или испытывать страх. Или просто переживать помутнение рассудка. Значит, повествование может быть искажено — а вместе с ним искажаются и сами излагаемые события. Наблюдение никогда не бывает нейтральным — воспринимая что-то, мы проецируем собственные ожидания, мысли и чувства на объект восприятия, тем самым нам кажется, что объект «очевидно» содержит те свойства, которыми его наделила наша психика. Иными словами, мы как бы конструируем значение того, что в памяти будет воспринимать как абсолютно «реальное».
В заключение обратимся к самом знаменитому примеру — Шерлоку Холмсу. Мы знаем, что это умнейший детектив на планете. Слегка нарцисс, как и подобает любому гению. Но кто рассказывает о нём? Доктор Ватсон. Мы привыкли видеть Ватсон лишь как «тень» Холмса, но подумайте: Конан Дойль, фактически, оставляет Холмса как персонажа «второго плана», а речь целиком и полностью принадлежит Ватсону. Нет, я не собираюсь устраивать здесь конспирологические игрища, чтобы вывести на чистую воду английского классика массовой литературы. В конце концов, приключения Шерлока Холмса — это детище отживающей век классической эпохи, когда рассказчик — стопроцентный свидетель, имеющий высочайший кредит доверия у читателя. К тому же, гениальность Холмса легче воспринимать, когда «смотришь» на него глазами Ватсона.
Но разве Холмс — не персонаж Ватсона? Тень пишет фигуру, а не фигура — тень.
Спасибо, что дочитали до конца!
Удачи — и до новых встреч!
А как вы считаете, как можно ещё разобрать роль рассказчика в тексте?
Подписывайтесь на мой телеграм-канал – там много интереснейшего контента!