Р.Б. ГУЛЬ Ледяной поход (с Корниловым)часть вторая

Березанская

Стало совсем весенне. Степь изумрудна - на бархате черного фона.

Солнце сияет. Ветер ласковый, трепетный. Мы прошли Ирклиевскую -

идем на Березанскую. По пути по рядам пошел разговор: "станица занята

большевиками - придется выбивать".

Долетели выстрелы. Авангард столкнулся - будет бой. Остановились.

Приказано: обойти станицу - ударить с фланга.

Корниловский полк уходит с дороги влево, идет зеленой пашней.

Легли за складкой. Трещат винтовки в стороне авангарда. Встали,

двинулись густой цепью. В котловине видна Березанская. Только вышли на

гребень, по нас засвистали пули, часто, ожесточенно. Упало несколько

раненых, но цепь движется вперед, оставив на месте неподвижно лежащих

людей и склонившихся над ними сестер.

Опять залегли. Над головами посвистывают пули. К цепи подходит

шт.-кап. Садовень. "Вторая рота, снимите шапки... князь убит".

Не все расслышали. "Что? что?" - "Князь убит",- пролетело по цепи.

Все сняли шапки, перекрестились.

"Господа, кому-нибудь надо сходить к телу князя. Нельзя же

бросить",- говорит Садовень.

Я встал, пошел вперед по указанному направлению.

На зеленом поле, под голубым небом лежал красивый князь, немного

бледный. Левая рука откинута, лицо повернуто вполоборота. Над ним

склонилась сестра Дина Дюбуа.

"Убит",- говорит она тихо.

"Куда?" - "Не могу найти - нигде нет крови".

Я смотрю на бледного князя и вспоминаю его радостным, танцующим

лезгинку.

А кругом, отовсюду трещит стрельба. Наши цепи везде движутся

вперед. В станице раздаются беспорядочные выстрелы. Большевики

бежали. Далеко по полю лавой летит кавалерия...

Подвели Князева коня, с трудом положили мы тело поперек седла, и,

поддерживая его, я повел коня к станице.

У маленького хуторка думаю получить подводу. Встретил товарища.

Вошли во двор. Посреди стоит испуганная женщина...

"Хозяин дома?"

"Нема",- лепечет она.

"Где же он?" - "Да хиба ж я знаю, уихал".

Объясняю, что мне надо. Женщина от перепуга не понимает.

"Коней моих возьмете... так что я делать буду",- вдруг плачет она.

"Да не возьму я коней. Мне довести убитого надо. Давай телегу, сама

садись, поедем с нами..."

Вместе запрягаем лошадей. На двор вбегает другая женщина, рыдая и

причитая: "та як же можно, усих коней забирают..."

Я пошел узнать, в чем дело. На соседний двор въехали

кавалеристы,.стоят у просторного сарая, выводят из него лошадей. Около

них плачет старуха, уверяя, что это кони не военные, не большевистские, а

их, крестьянские...

"Много не разговаривай!" - кричит один из кавалеристов.

Я пробую им сказать, что кони действительно крестьянские. "Черт их

разберет! здесь все большевики",- отвечает кавалерист.

Они сели на своих коней, захватили в повода четырех хозяйских и

шумно, подымая пыль по дороге, поехали к станице.

У ворот, согнувшись, плакала старуха: "Разорили, Господи, разорили,

усих увели..."

Я уложил на телегу тело князя, взял с собой хозяйку и поехал. При

въезде в станицу лежали зарубленные люди, все в длинных красных

полосах. У одного голова рассечена надвое.

Хозяйка смотрит на них вытаращенными, непонимающими глазами,

что-то шепчет и торопливо дергает вожжами.

По улицам едут конные, идут пешие, скрипят обозные телеги. По

дворам с клохотаньем летают куры, визжат поросята, спасаясь от рук

победителей.

Нашел свой район - въехал на широкий зеленый двор, обсаженный

тополями. Навстречу вышли Таня, Варя, офицеры. Осторожно сняли князя,

положили на солому под деревом. Заплакали Таня, Варя и офицеры один за

другим.

Ушли в хату, поставили часового.

Хата казачья. У печи готовит старая казачка, ей помогает молодая.

Лицо обеих заплаканы. Старая сдерживается, у молодой прорываются

рыдания, и она порывисто утирает лицо концом фартука. Трехлетний

мальчик, крепко обхватив ее ногу, прижался и испуганно смотрит на нас.

"О чем плачешь, хозяйка?" - Обе молчат, только молодая громко

всхлипнула.

"Расскажи, может, чем поможем..."

Молодая бросила работу, уткнулась в фартук, зарыдала. Старая со

слезами начала рассказывать: "Сына маво, мужа ее вот, наблизовали, а

теперь вот из станицы ушли, кто знает куды... может, и убили..."

"Да кто его мобилизовал-то?"

"Кто, хиба ж мы знаем кто? Большевики, что ли, так их называют..."

"Да зачем же он, казак, а пошел? ведь не все же пошли?"

"Как не итти-то? На двор пришли за ним. Говорят, расстреляем... ну и

взяли, а теперь вот..."

Обе женщины плакали.

Вечером ушли в заставу. Ночь холодная, ветер сильный и злой, небо

темное, ни зги не видно...

Расставили в степи караулы. Ветер пронизывает насквозь. Нашли

маленький окопчик. Две смены залезли туда, а часовой и подчасок ходят

взад и вперед в темноте большой дороги. Ветер гудит по проволоке и на

штыках...

Новая смена. Старая спряталась в окопчике. Четыре человека

скорчились, плотно прижавшись. Тепло. Тихий разговор. "Слыхали?

Корнилов приказал старым казакам на площади молодых пороть?" - "Ну?

за что?" - "За то, что с большевиками вместе против нас сражались".-"И

пороли?"-"Говорят, пороли".

Наутро мы уходим на станцию Выселки.

Укладываем на подводу тело князя, а в дверях хаты, жалко

согнувшись, плачет старая хозяйка. "Что ты, бабушка?"

"Как что,- наш-то, может, тоже так где лежит",- всхлипывает старуха...

Выселки

Вся армия идет на Журавскую. Мы - на Выселки. Они заняты

большевиками, и Корниловскому полку приказано: выбить.

Идем быстрым маршем. Все знают, что будет бой. Разговаривают

мало, больше думают.

Спустились в котловину, поднялись к гребню и осторожно

остановились. Командир полка собрал батальонных и ротных, отдает

приказания...

Громыхая, проехали на позицию орудия. Развели по батальонам, а

командир полка с штабом остался у холмика.

Мы вышли в открытое поле. Видна станция Выселки, дома, трубы.

Идем колонной. Высоко перед нами звонко рвется белое облачко шрапнели.

"Заметили, началось",- думает каждый.

"В цепь!" - раздается команда. Ухнули наши орудия. С хрипом,

шуршаньем уходят снаряды. Вдали поднялась воронкой земля. Звук.

Разрывы удачны. "Смотрите, господа, там цепи, вон движутся!"

Идем широко разомкнувшись-полк весь в цепи. Визжат шрапнели,

воют гранаты. Мы близимся...

Вот с мягким пеньем долетают пули. Чаще, чаще...

Залегли, открыли огонь...

"Варя! Таня! Идите сюда! Где вы легли? Ну, зачем вы пошли -

говорили же вам!" - слышу я сзади себя.

Во второй цепи лежат Варя и Таня в солдатских шинелях, с

медицинскими сумками...

"Цепь вперед!" Поднялись. Наша артиллерия гудит, бьет прямо по

виднеющимся цепям противника.

"Смотрите! смотрите! отступают!" - несется по цепи.

Видно, как маленькие фигурки бегут к станции.

Их артиллерия смолкла. Наша усиленно заревела.

"По отступающему - двенадцать!" Все затрещало. Заварилась

стрельба. Чаще, чаще... Слов команды не слышно...

С правого фланга, из лощины вылетела лавой кавалерия, карьером

понеслась за отступающими, блестят на солнце машущие шашки...

Мы идем быстро. Мы недалеко от станции. Впереди, перебежав

полотно, бегут уже без винтовок маленькие фигурки. Пулеметчик прилег к

пулемету, как застыл. Пулемет захлопал,рвется вперед. Маленькие фигурки

падают, бегут, ползут, остаются на месте...

Мы на полотне. Кругом бестолково трещат выстрелы. Впереди взяли

пленных. Подпор. К-ой стоит с винтовкой наперевес - перед ним молодой

мальчишка кричит: "пожалейте! помилуйте!"

"А... твою мать! Куда тебе - в живот, в грудь! говори..." - бешено-

зверски кричит К-ой.

"Пожалейте, дяденька!"

Ах! Ах! слышны хриплые звуки, как дрова рубят. Ах! Ах! и в такт с

ними подп. К-ой ударяет штыком в грудь, в живот стоящего перед ним

мальчишку...

Стоны... тело упало...

На путях около насыпи валяются убитые, недобитые, стонущие

люди...

Еще поймали. И опять просит пощады. И опять зверские крики.

"Беги... твою мать!" Он не бежит, хватается за винтовку, он знает это

"беги"...

"Беги... а то!"-штык около его тела,-инстинктивно отскакивает, бежит,

оглядываясь назад, и кричит диким голосом. А по нему трещат выстрелы из

десятка винтовок, мимо, мимо, мимо... Он бежит... Крик. Упал,

попробовал встать, упал и пополз торопливо, как кошка.

"Уйдет!" - кричит кто-то, и подпор. Г-н бежит к нему с насыпи.

"Я раненый! раненый!"-дико кричит ползущий, а Г-н в упор стреляет

ему в голову. Из головы что-то летит высоко, высоко во все стороны...

"Смотри, самые трусы в бою, самые звери после боя",- говорит мой

товарищ.

В Выселках на небольшой площади шумно галдят столпившиеся

войска. Все толкаясь лезут что-то смотреть в центре.

"Пленных комиссаров видали?" - бросает проходящий офицер.

В центре круга наших солдат и офицеров стоят два человека,

полувоенно, полуштатски одетые. Оба лет под сорок, оба типичные

солдаты-комитетчики, у обоих растерянный, ничего не понимающий вид,

как будто не слышат они ни угроз, ни ругательств.

"Ты какой комиссар был?" - спрашивает офицер одного из них.

"Я, товарищ..." - "Да я тебе не товарищ... твою мать!" -

оглушительно кричит офицер.

"Виноват, виноват, ваше благородие..." - и комиссар нелепо

прикладывает руку к козырьку.

"А, честь научился отдавать!..."

"Знаете, как его поймали,- рассказывает другой офицер, показывая на

комиссара,- вся эта сволочь уже бежит, а он с пулеметными лентами им

навстречу: куда вы, товарищи! что вы, товарищи! и прямо на нас... А

другой, тот ошалел и винтовку не отдает, так ему полковник как по

морде стукнет... У него и нога одна штыком проколота, когда брали -

прокололи".

Вошли на отдых в угловой, большой дом. Пожилая женщина вида

городской мещанки, насмерть перепуганная, мечется по дому и всех

умоляет ее пожалеть.

"Батюшки! батюшки! белье взяли. Да что же это такое! Я женщина

бедная!"

"Какое белье? что такое? кто взял?" - вмешались офицеры.

Шт.-кап. Б. вытащил из сундука хозяйки пару мужского белья и

укладывает ее в вещевой мешок. Меж офицерами поднялся крик.

"Отдайте белье! сейчас же! Какой вы офицер после этого!"

"Не будь у вас ни одной пары, вы бы другое заговорили!"

"У меня нет ни одной пары, вы не офицер, а бандит",- кричит молодой

прапорщик. Белье отдали...

Я вышел из дома. На дороге стоят подводы. Прямо передо мной на

одной из них лежит кадет лет семнадцати. Лицо бледно-синее, мертвенное.

Черные, большие глаза то широко открываются, то медленно опускаются

веки. Воспаленный рот хватает воздух. Он не стонет, не говорит.

Рядом с подводой - сестра.

"Куда он ранен, сестра?" Безнадежно махнула рукой: "В живот,

шрапнелью".

Кадет закрыл черные глаза, вздрагивает всем телом, умирает.

К вечеру мы выходим за Выселки. Отошли версты четыре.

"Господа, большевики уже заняли Выселки. Смотрите, у завода как

будто орудия",- и не успел офицер сказать это, как блеснул огонек, ухнула

пушка и возле нас рвется граната, другая, третья...

Обозные телеги метнулись, понеслись. Усталая за день пехота

нервничает, бежит к насыпи жел. дороги-скрыться. Отступаем под взрывы,

треск, вой гранат.

В восьми верстах, в хуторе Малеванном расположились ночевать. От

нашей роты караул и секрет в степь. Усталые, ругая всех, идем. Темная

ночь сровняла секрет с землей. Лежим. Тихо. В усталой голове бегут мысли

о доме, воспоминания о каких-то радостях...

Но вот топот по дороге. Силуэты конных. По ночи ясно долетает

разговор: "Стой! кто идет?" - "Свой".- "Пропуск?" - "Штык".-

"Проезжайте".

Кореновская

Тихое, ясное утро. Мы вышли из Малеванного. Усталые от боев и

переходов, все хотят только одного: отдыха.

Идем степями. Скоро Кореновская. Где-то протрещали одинокие

выстрелы.

К командиру полка подъехали какие-то конные, что-то докладывают. И

сразу облетело всех: Кореновская занята большевиками. Вместо отдыха -

опять бой.

Мы уже цепью идем по степи. Рвутся снаряды их, уходят наши. Они

пристрелялись - шрапнель рвется на уровне человеческого тела и немного

впереди цепей. Лопнет белое облачко, и, как придавит цепь,- все падают.

Сзади стон, кто-то ранен. Сестра повела его под руку. Еще кто-то упал.

Чаще с злым визгом рвутся шрапнели, чаще падают идущие люди. Уже

свистят пули, захлопали пулеметы. Мы залегли, наскоро окапываясь

руками, а над нами низко, на аршин от земли, с треском, визгом лопаются

шрапнели, и маленькое, густое, белое облачко расходится в большое, легкое

и подымается вверх.

Вот захлопал вдали пулемет. Вот снопом долетают пули, визжат,

ложатся впереди, ближе, ближе поднимается от них пыль, как будто кто-кто

страшный с воем дотягивается длинными щупальцами. Цепь прижимается,

вжимается в землю, "в голову, в голову, сейчас, сейчас...". Пулемет не

дотянулся, перестал. Его сменил треск двух шрапнелей, и вслед за ним из

второй цепи донеслось жалобное "ой... ой... ой...".

Все осторожно поворачивают головы. Раненого видно сразу: он уже не

вжимается в землю и лежит не так, как все...

Кто-то ранен там, где лежит брат. Неужели он?

"Кравченко! - кричу я шепотом моему соседу.- Узнай, ради Бога, кто

ранен и куда!" Кравченко не оборачивается. Мне кажется, что он

умышленно не слышит. "Кравченко!" - кричу я громче. Он мотает головой,

спрашивает следующего. "В живот",- отвечает мне Кравченко.

"Кто, спроси кто!" Доносятся жалобные стоны. Я оборачиваюсь. Да,

конечно, брат лежал именно там. Я уверен. В живот - стало быть,

смертельно. Чувствую, как кровь отливает от головы. Путаясь, летят

мысли, громоздятся одна на другую картины... Вот я дома... вернулся

один... брата нет... встречает мать... Та-та-та-та - строчит пулемет, около

меня тыкаются пули. Оглушительно рвется шрапнель, застилая облаком...

"Лойко ранен!" - кричит Кравченко.

Лойко - слава Богу,- стало легко... И тут же проносится:

какая сволочь человек, рад, что Лойко, а не брат, а Лойко ведь сейчас

умирает, а у него тоже и мать и семья...

"Тринадцать! часто!"

– кричит взводный Григорьев.

Я не понимаю. В чем дело? А он часто щелкает затвором, стреляет,

стреляет...

"Что же вы не стреляете! Наступают же!" - кричит Григорьев, и

лицо у него возбужденное, глаза большие...

Я смотрю вперед: далеко, колыхаясь, на нас движутся густые цепи,

идут и стреляют...

Как же я не заметил, проносится у меня... надо стрелять... затвор

плохо действует... опять не почистил... Кругом трещат винтовки.

"Отходить!" - кричит кто-то по цепи... Что такое? Почему?...

Все встают, отступают, некоторые побежали...

Отступление! Проиграли!

Но куда же отступать! Некуда ведь! Я иду, оборачиваюсь, стреляю в

черненькие фигурки, иду быстро, меня обгоняют...

Смешались!... Как неприятно...

"Кучей не идите!" - кричит кто-то... Сзади роем визжат, несутся пули,

падают кругом, шлепая по земле... Неужели ни одна не попадет в меня?...

как странно, ведь я такой большой, а их так много... Смотрю вправо, влево

- все отступают... "Куда же вы, господа!" - раздаются крики... "Стойте!

Стойте!..." Раненого Лойко бросили, он полз, но перестал... вот уже скоро

наша артиллерия...

...Сзади черненькие фигурки что-то кричат... интересно, какие у них

лица... Ведь тоже - наши, русские... наверно, звери...

"Стойте же, господа!", "стойте... вашу мать!" - кричат чаще... Кое-

где останавливаются отдельные люди, около них другие, третьи...

Цепь неуверенно замедляет шаг... Все равно - ведь отступать некуда,

лучше вперед, будь что будет...

"Вперед, братцы! Вперед!" - раздаются голоса. Двинулись вперед

одиночки, группами... Крики ширятся, "Вперед! Вперед!..." Вся цепь

пошла. Даже далеко убежавшие медленно возвращаются.

Что-то мгновенно переломилось. Так же свистят пули, так же густо

наступают черненькие фигурки, но мы уже идем на них, прямо на них...

ура!... ура!

И вправо и влево, вся цепь идет вперед, выстрелы чаще... крики

сильней... "Ура!... Бей их... мать! Вперед!"

Пошли, все пошли - быстро. Лица другие - весело-зверские,

радостные, раскрасневшиеся, глаза блестят. Сходимся... В штыки... Все

равно... вперед!... ура!... ура!...

Почему же они не близятся? остановились?

Черненькие фигурки уже не кричат... стали... толпятся... дрогнули.

"Отступают! отступают!" - громово катится по цепи, и все бросились

бегом... стреляют... бегут... штыки наперевес... лица радостные... ура!...

ура!... ура!...

Вот пробежали наши окопчики. Бежим вперед. Ничего не страшно.

Вон лежит их раненый в синей куртке, наверное матрос. Кто-то стреляет

ему в голову, он дернулся и замер...

Впереди черненькие фигурки бегут, бегут, бросают винтовки...

Вот уже их окопы. Валяются винтовки, патронташи, хлеб...

Какая стрельба! Ничего не слышно. Кричат прицелы: "Десять!

Восемь! На мост! На мост!"

Мы бежим влево, на жел.-дор. мост. Мост обстреливается пулеметом,

но мы с братом уже пробежали его, сбежали с насыпи. Под ней,

вытянувшись, лежит весь в крови черный, бледный солдат, широко

открывает рот, как птица...

"А, сдыхаешь, сволочь!" - проносится у меня и тут же:

"Господи, что со мной?" Но это мгновенье. Все забылось. Мы бежим

вперед. Тррах! Что такое? С поезда бьют на картечь. Кто-то упал и страшно

закричал. Но это ничего. Надо только вперед...

Вперед некуда -уткнулись в реку. Черт возьми! Зачем мы пошли на

мост! Надо назад! Тррах! Взрыв! Удар! Все кругом трещит. С поезда бьют

на картечь! Опять упали раненые. Господа! Назад! Идти некуда! Бежим

назад. Взрывы! Треск!

С поезда бьют часто, оглушительно...

На полотне наш пулемет, за ним прапорщик-женщина Мерсье,

прижалась, стреляет по поезду и звонко кричит: "Куда же вы?! Зачем

назад!..."

Страшный удар. Убило бегущих пулеметчиков. Стонут лежащие

раненые: "возьмите, возьмите, ради Бога, господа, куда же вы??"

Одни быстро проходят мимо, как будто не замечая. Другие

уговаривают: "Ну, куда же мы возьмем? Мы идем на новые позиции".

"Христиане, что ль, вы?!" - надтреснуто кричит большой раненый

корниловец.

"И правда? Возьмем, господа?" Берем вчетвером на жел.-дор. щит,

тяжело нести, он стонет, нога у него раздроблена... "ой, братцы,

осторожно, ой, ой!"

Отнесли к будке, сдали сестре.

"Господа, надо найти кого-нибудь из начальников".- "Здесь, на будке,

ген. Марков, сходите". Иду.

На крыльцо выходит ген. Марков, в желтой куртке по колено, в

большой текинской папахе, с нагайкой.

"В чем дело?" Докладываю. "Зачем же вы зарывались, на мост лезть

совсем не было надобности... Передайте, что положение прочное.

Станица уже за нами. Бой идет по жел. дороге. У вас есть старший,

пусть ведет вас к вашим цепям. Догоняйте их".

Мы перерезаем поле, идем по улице станицы.

Вышли из боя - на душе стало мирно, хорошо. Возбужденность,

подъем мгновенно исчезли. На смену им пришла мягкая, ленивая

усталость, желание отдыха. Не хочется идти опять в бой, в шумы, в крики,

в выстрелы...

Уже вечереет. За станицей молчаливо, понуро стоят наши батареи.

"Куда корниловцы пошли?" - "Вот так". Нашли свою роту. Она лежит в

цепи, примыкая флангом к полотну жел. дороги. Легли и мы. Тяжелая,

равнодушная усталость вяжет тело. Не хочется ни стрелять, ни наступать,

ни окапываться. Хочется отдохнуть.

А пули свистят. Видны большевистские цепи и далеко на полотне их

бронированный поезд. Вяло трещат винтовки. Но вдруг по цепи пролетела

суета. Поезд наступает!

С белым, вздрагивающим и расплывающимся над трубой дымком

поезд увеличивается, увеличивается...

Цепь нервничает. Люди встают. Отступают. Уже отошли за будку. А

поезд придвигается все ближе, ближе...

Приказ: в атаку на поезд.

Усталость сковывает тело. Как не хочется идти в атаку.

И что мы сделаем.

А поезд близится, с него стреляет пулемет.

"В атаку! Ура!"

Цепь неуверенно двинулась. Несколько человек быстро идут вперед,

остальные вяло двигаются с винтовками наперевес.

"Вперед! вперед!" Пошли быстрей. Выравниваются, кричат. Пошли...

Вот мы уже недалеко от поезда. С него вихрем несутся пули... ура!...

ура!... ура!...

Что это?! Кто меня ударил по ноге? Какая боль! - я покачнулся,

схватился за ногу... Кровь... Ранен...

Недалеко, согнувшись, бежит брат, кричит "ура". Надо сказать ему.

"Сережа! Сережа!" - Не слышит...

Я опираюсь на винтовку, тихо иду назад к будке. Сзади летят, жужжат

пули. "Сейчас еще раз ранит, может быть, убьет",- проносится в голове.

Нога ноет, как будто туго перетянута...

На будке одна сестра. Около нее сидят, лежат, стоят раненые.

"Сестрица, перевяжите, пожалуйста".

"Сейчас, сейчас, подождите, не всем сразу,- спокойно отвечает она.-

Вот видите, на позиции я одна, а все сестры где? им только на подводах с

офицерами кататься".

Сестра перевязывает и ласково улыбается: "ну, счастливчик вы, еще

бы полсантиметра - и кость". Нога приятно стягивается бинтом... Меня

под руки ведут в станицу. Уже легли сумерки. По обсаженной тополями

дороге ведут, несут раненых. Вдали стучат винтовки, пулеметы, ухает

артиллерия...

На площади, в училище - лазарет. Помещение в несколько комнат

завалено ранеными. Тускло светят керосиновые лампы. В воздухе висит

непрекращающийся стон, нечеловеческий, животный.

уууу-оой-айааа...

"сестра, куда раненого положить?" - спрашивают приведшие меня.

"Ах, все равно, все комнаты переполнены",- отвечает быстро

проходящая сестра.

Я лег. Пол завален людьми. Стоны не прекращаются. Тяжело. Болит

нога. Засыпаю в изнеможении...

Чуть брезжит свет, ползет в окна. В комнате те же крики, стоны.

"Сестра, воды!", "Сестра, перевяжите!", "сестра, я ничего не вижу!

не вижу, сестра! доктора позовите, умоляю!" - кричит толстый капитан. У

него пуля прошла через височные кости, и он ослеп.

Две сестры и пленный австриец вытаскивают кого-то из комнаты. Руки

волочатся по земле, голова свернулась. "Осторожней, осторожней",-

стонут раненые...

"Кого это?" - "Корнет Бухгольц - умер ночью..."

Умерших за ночь выносят, на их место приносят новых раненых.

"Что же это такое... У меня шесть дней повязки не меняли! Сестра!

Сестра!"- полумычит раненый в рот юнкер...

Рядом со мной лежит кадет лет шестнадцати. У него разбита ключица,

он тихо зовет доктора, сестру, но его никто не слышит за общим стоном...

Три сестры не успевают ничего сделать. Старые раны гноятся,

перевязки не переменены, серьезные ранения требуют доктора.

Докторов почему-то нет, а в лазарете их восемь человек.

Кому же пожаловаться? - Только Корнилову.

Я пишу его адъютанту:

"Любезный В. И.

Я ранен - лежу в училище. Считаю своим долгом просить Вас

обратить внимание генерала на хаос, царящий в лазарете. Тяжелораненым

неделями не меняют перевязок, раненые просят доктора - докторов нет..."

Раненный в лицо прап. Крылов понес записку. Штаб недалеко от

училища, и не прошло 15 минут, как в дверях нашей комнаты появилась

гневная фигура Корнилова, Около него: заведующий лазаретом, старший

врач...

Корнилов что-то говорит, резко жестикулируя. Видно, что он негодует.

Подпор. Долинский подходит ко мне: "Я передал вашу записку и вот,

видите, уже разносит..."

Усть-Лаба

В Кореновской против нас сражалось до 14 тысяч большевиков, под

командой известного Сорокина. [55]Выбитые из нее, они сосредоточились

в ст. Платнировской, следующей по жел. дороге, и ждали нашего

наступления. Неожиданно для них мы свернули на Усть-Лабу. С раннего

утра на площади стоят запряженные подводы. Около них суетятся сестры.

Выносят раненых, укладывают, укрывают тряпками, одеялами,

купленными в станице.

Уже прошли строевые части. Со скрипом тронулись одна за другой

подводы. Стонут тяжелораненые.

По степи, за станицей, лентой изогнулся обоз. Тихо. Спокойно. Но вот

сзади донесся далекий треск ружей, неприятно разорвав тишину степи.

Смолкнет и опять затрещит.

Раненые волнуются. "Что такое в арьергарде?", "Что такое?" -

спрашивают бледные взволнованные лица, приподымаясь с телег.

Обоз тихо движется. Уже середина дня, а бой в арьергарде не

прекращается. Напротив, стрельба стала как будто ближе, чаще,

настойчивее...

И впереди громыхнуло орудие, вспыхнули дальние разрывы,

затрещали ружья и пулеметы.

Авангард столкнулся с большевиками под Лабинской.

Обоз стал. Раненые подымаются с подвод. "Сестра, узнайте, почему

обоз стал? Сестра!"-"Разве вы не слышите, под Лабинской бой идет, вот

и стал".

Впереди и сзади трещат выстрелы, ухают орудия.

Обоз волнуется. "Слышите, слышите, приближается, слышите!" -

говорит молодому юнкеру с раздробленной рукой капитан с перебитыми

ногами. Юнкер прислушивается: "Да, по-моему, близится". Капитан

нервно, беспомощно откинулся на подушку.

Впереди и сзади гудит, раскатываясь, артиллерия. Винтовки и

пулеметы слились в перекатывающийся треск. Зловещий гул близится к

обозу с ранеными.

Подводы тронулись. "Что такое? Почему едут?" - стонут раненые.

Приказано по три повозки стать - сокращают протяженность обоза.

Стало быть, цепи отступают. И тоска сжимает сердце, тянет его глубоко,

глубоко в жуткую пропасть...

Из арьергарда идет небольшая часть вооруженных людей. Лица

озабоченные, строгие.

"Ну что?", "Как?" - спрашивают с телег раненые.

"Ничего - наседают, отбиваем",- отвечают спокойно идущие.

Они отделились от обоза и пошли влево, цепью по пашне.

Глаза всех зорко следят за ними. Вот они почти скрылись. Донеслось

несколько одиночных выстрелов.

Стало быть, и там большевики. Обходят. Охватывают кольцом. Бой с

трех сторон. Впереди самый сильный. Там не слышно перерывов -

трескотня и гул сплошные.

Обоз стоит на месте несколько часов, и в эти часы тысячи ушей

напряженно прислушиваются к гулу, вою, треску - впереди, с боков, сзади;

сотни бледных лиц приподымаются с подвод и большими, напряженными,

тоскливыми глазами тревожно смотрят в уходящую даль.

Вот впереди особенно ожесточенно затрещали выстрелы, и треск стал

постепенно, гулко удаляться, как будто волны уносили его.

"Слышите, слышите - удаляется! Удаляется!" - несется по подводам.

"Обоз вперед! Обоз вперед!" - послышались крики.

Тронули подводы, замахали кнутами возчики.

"Да скорей ты, скорей!" - кричат раненые.

Но верховые не пускают, машут нагайками, выравнивают обоз в одну

линию.

Рысью едет обоз по мягкой дороге. Впереди уносится вдаль гул

выстрелов, они уже не сплошные, с перерывами.

Ясно: большевики отступили, наши занимают станицу.

Вот уже и Усть-Лабинская. Громыхая, переезжаем железную дорогу,

по ней рассыпалась наша цепь лицом к тылу.

"Ну, как?!" - спрашивают с подвод.

"Как видите!" - кричат из цепи, улыбаются, машут.

Некрасовская

По зеленым, крутым холмам над реками Лабой и Кубанью раскинулась

Усть-Лабинская белыми хатами. На обрывистых холмах повисли, вьются

виноградники, мешаясь с белым цветом вишен, яблонь, груш.

Въехали в станицу. Остановились на улицах. Сестры бегут по хатам,

покупают молоко, сметану своим раненым.

Но здесь мы не останавливаемся - едем дальше на Некрасовскую.

Поздний вечер. Подвода за подводой, скрипя, движутся в темноте.

Раненые заснули тяжелым, нервным сном. Изредка тряхнет на выбоине

телегу, раздадутся стоны... и опять тихо...

Я проснулся. Темно. Тихо ползет подвода - по бокам черные силуэты

домов. "Станичник, где мы?" - "В Некрасовскую приехали",- отвечает

старичок казак.

Стало быть, сейчас отдых... но меня что-то тяжело давит, какое-то

тяжелое чувство... да, Сережа... где он? что с ним?

Въехали на круглую площадь. Кучей столпились повозки. Шум. Крик.

Распределяют раненых по хатам. В темноте меж телегами ходят сестры.

Снуют верховые...

"Да скоро, что ли, дадут хату!" - кричит мой товарищ по подводе.

"Борис Николаич! Где вы?" - отвечает из темноты голос брата.

"Сережа, ты?!" - "Я!" - "Ранен? Куда?" - "В ногу, в ступню, с

раздроблением!"

Мы уже в хате. Некоторые прыгают на одной ноге. Другие неподвижно

сидят. 3. хлопочет, устраивает ужин. Пришли Варя и Таня, меняют

перевязки.

Старуха хозяйка охает, ворчит. "Что ты, бабушка?" - "Ох, да как что?

Куда я вас дену? Хата малая, а вы все перестреляны, как птицы какие".

"Ничего, бабушка, уляжемся".

Постелили соломы, шинели, улеглись и заснули.

Наутро хозяйка успокоилась, разговорилась: "всякие я войны видала...

помню еще, как черкесов мирили, как на турку ходили..."-"А теперь вот,

бабушка, своя на своих пошла".-"Поди ж ты вот, пошла".- "Из-за чего ж

это, бабушка?" "Да я ж разве знаю, может, и есть из чего, а может, и

нет так все, зря".

Брат рассказывает нам о бое под Лабинской: "Нас под самой станицей

огнем встретили. Мы в атаку пошли, отбросили их. Потом к ним с

Тихорецкой эшелон подъехал они опять на нас. Тут вот бой здоровый был.

Все-таки погнали их и в станицу ворвались. На улицах стали драться. Они

частью к заводу отступили, частью за станицу. Нам было приказано за

станицу не идти, а Нежинцев зарвался, повел, ну, которые на завод

отступили и очутились у нас в тылу. Тут еще начали говорить, что обоз с

ранеными отрезан. Мы бросились на завод - выбили. Они бежать в

станицу, а там их Марковский полк штыками встретил, перекололи. Здесь

такая путаница была, чуть-чуть друг друга не перестреляли... Из

тюрьмы мы много казаков освободили. Часть большевики расстреляли

перед уходом, часть не успели".- "А пленных много было?" - "Да не брали...

Когда мы погнали их за станицу, видим, один раненого перевязывает...

Капитан Ю. раненого застрелил, а другого Ф. и Ш. взяли. Ведут - он им

говорит, что мобилизованный, то, другое, а они спорят, кому после

расстрела штаны взять (штаны хорошие были). Ф. кричит: смотрите,

капитан, у меня совершенно рваные и ничего больше нет! А Ш. уверяет,

что его еще хуже... Ну, тут как раз нам приказ на завод идти. Ш.

застрелил его, бросил, и штанами не воспользовались".- "Молодец все-таки

Корнилов! - перебивает другой раненый.- Еще станицу не заняли, а он уже

влетел на станцию с текинцами. Его казаки там на ура подняли, качали".-

"А в Кореновской-то он что сделал! - говорит кап. Р.- Собственно, и бой-

то мы благодаря ему выиграли. Ведь когда наше дело было совсем дрянь,

отступать начали, он цепи остановил, в атаку двинул, а сам с текинцами

и двумя орудиями обскакал станицу и такой им огонь с тыла открыл,

такую панику на "товарищей" навел, что они опрометью бежать

кинулись..."

День мы отдыхаем в Некрасовской. По станице бьет большевистская

артиллерия, по улицам во всех направлениях свищут пули - это

обстреливают станицу выбитые из Некрасовской и Лабинской большевики,

засевшие под ней в перелесках и болотах.

Несколько раз долетал похоронный марш. Хоронят убитых и умерших.

Похоронный марш звучит в каждой станице, и на каждом кладбище

вырастают белые кресты со свежими надписями.

Крестьянскими хуторами

Еще с вечера пошли строевые части по выработанному маршруту. Но

каждый шаг надо брать с боя.

Под Некрасовскую подошли сильные части большевиков, поднялись

крестьяне окрестных хуторов.

Первый бой недалеко от Некрасовской, за переправу через реку Лабу.

Мосты разрушены. На противоположном берегу в кустах засели

большевики, не подпускают добровольцев к реке, открывая частый,

губительный огонь. А пробиться, уйти от Некрасовской - необходимо.

Необходимо потому, что и сзади, со стороны Усть-Лабинской, давят

большевики, подъезжая эшелонами из Екатеринодара.

Образуется кольцо и становится все уже.

Вечереет. Юнкерский батальон [56]пытается форсировать реку вброд.

Засевшие в кустах большевики отбивают.

Уже ночь, темная, темная. Дорог каждый час, каждая минута.

Добровольцы пускаются на хитрость. Несколько смельчаков тихо крадутся

к темной, змеящейся реке. Булькнула вода, вошли и тихо, тихо переходят.

Берег. Условные выстрелы. Ура! Ура! побежали по берегу. "Ура" гремит с

другой стороны. Залпы! Залпы! Бегут к реке. Большевики опешили,

стреляют, смещались, побежали... Вброд бросился батальон. Река за

добровольцами. Армия двинулась вперед.

Утром тронулся обоз из станицы... "Можно к вам на телегу сесть?" -

спрашивает сестра и бежит около подводы. "Садитесь, садитесь,

сестрица". Она вскочила. "Ох, устала, свою подводу потеряла".

Мы спускаемся с крутого ската станицы. Догоняя нас, рвутся

последние шрапнели. Но теперь все спокойны - скоро не достанет. Вот одна

близко лопнула. Вздрогнула сестра. "Боитесь снарядов, сестра?" Она

улыбается. "Нет, снарядов я не боюсь,- и, немного помолчав,- а вот

другого боюсь".- "Чего другого?" - "Не скажу",- по лицу сестры пробегает

строгая тень. "Скажите, сестра".-"Вы были в Журавской?"- "Нет".- "Ну,

вот там я испугалась, там комиссара повесили,- сестра нервно дернула

плечами, как от озноба,- я случайно увидела... как его? Дорошенко, что ли

фамилия была?... и главное, он долго висел после... и птицы это вокруг

него... и ветром качает... неприятно..."

По наскоро наведенному мосту переезжают подводы Лабу и, переехав,

несутся рысью по мягкой дороге, догоняя голову обоза. Уже весь обоз

изогнулся по равнине. Тихо едем мимо большого пчельника. С подвод

спрыгивают возчики, сестры,бегут за медом и вперегонку возвращаются на

свои подводы. Зеленую степь накрыло голубое небо. В голубом просторе

высоко, высоко, черными точками парят ястреба - плавно и бескрыло. Нет

выстрелов - не чувствуется войны.

Но вот впереди затрещало, бьет артиллерия. Под Киселевскими

хуторами бой, долгий, упорный. В обоз прибывают раненые -

рассказывают: "здесь крестьянские хутора - так все встали, даже бабы

стреляют; и чем объяснить? ведь пропусти они нас - никого бы и не

тронули, нет, поднялись все".

Заняли хутора. Нигде ни души. Валяются убитые. По улицам бродят,

мыча, коровы, свиньи, летают еще не пойманные куры. Переночевали на

подводах и утром выезжаем на Филипповские. Над селом подымается

черными клубами дым, его лижет огонь красными языками. И скоро все

село пылает, разнося по степи сизые тучи...

А впереди опять треск ружей, гул орудий.

Опять мы в кольце. Идут мучительные часы ожиданий.

Из арьергарда требуют подкреплений. Туда скачет текинский конвой

Корнилова - это все, что может дать главнокомандующий. Ушла в бой

музыкантская команда. Взяли всех способных стрелять из обоза...

Только к вечеру, вырвавшись из кольца, заняли Филипповские. Здесь

та же картина: ни одного жителя, все как вымерло...

Светят костры у телег, меж них ходят сестры, снуют верховые.

Какой-то крик! Кого-то хватают, тащат. "Дай винтовку! винтовку!" -

дико кричит голос. Это казак-возчик сошел с ума, его вяжут.

Ко мне подходит полк. С., тихо рассказывает: "был я в штабе - между

Корниловым и Алексеевым полный разлад. Говорят, даже не здороваются.

Слухи есть, что, если придем в Екатеринодар, армия распадется на две:

Корниловскую и Алексеевскую".- "Из-за чего же это?" - "Все старое.

Недавно Корнилов отставил от командования Гершельмана и других еще.

Алексеев и гвардейцы недовольны".

Собрались офицеры, обсуждают: "Так кто же у Алексеева останется,

кучка гвардейцев? Все же ведь уйдут к Корнилову. Казаки все до одного

только за ним и пойдут".

Темно. Красными пятнами мерцают костры, доносится тихая песня:

Мы дралися за Лабой,

Бой был молодецкой...

Ранним утром из Филипповских выезжают последние подводы, и

опять все село застилается сизыми тучами. Сожгли. Недалеко от него

спустились в лощину. Обозу приказано остановиться. Опять - бой кругом.

Сегодня в обоз ведут, несут особенно много раненых. Раненым на подводы

раздают винтовки.

Близится ружейный треск. Наши цепи отступают. Среди раненых -

паника. "Женя! Женя!" - зовет хор. М., он ранен в шею, ноги и руки у него

парализованы. "Застрели меня, если наши не выдержат. Женя, я прошу

тебя, я знаю наше положение, а я ничем ведь пошевелить не могу".

Стрельба удаляется - наши цепи двинулись вперед... Из боя пришел

Садовень. "Ну, Корнилов! Что делает! Кругом пули свищут тучами, а он

стоит на стогу сена, отдает приказания, и никаких. Его адъютант, нач.

штаба, текинцы просят сойти - он и не слушает. Наши цепи отступать

стали, он от себя всех текинцев послал остановить. Остановили - вперед

двинули... И Алексеева видал, тоже совсем недалеко от цепей стоит. Его

кучера сегодня убило..."

Раненые слушают, перебивая нервными вопросами: "Ну, как теперь?",

"Наши не отступают?" - "Нет, теперь ничего, двинулись вперед, а было

положение отчаянное. Уж больно их много, тучи прямо..."

Разговор прерывают со свистом несущиеся над обозом шрапнели.

Только к вечеру вырывается обоз из лощины, выезжаем в степь, а вдали

замолкает стрельба.

Но что за шум впереди? что такое? Мгновенно нервное волнение

бежит по подводам, вытянулись лица, прислушиваются. От головы обоза

приближается, несется волной шум. Вот уже совсем близко - это "ура".

"Соединились с Эрдели [57], с Покровским! [58]передайте дальше",-кричат

с передней подводы.

По обозу катится "ура!"...

По аулам

Мы едем мимо какого-то селения. "Что это такое, станичник? Аул,

что ли?" - "Аул".

Я смотрю на маленькие белые хатки, и меня поражает:

почему не видно ни одного ни человека, ни животного? Замерли

безжизненно дома. Ветер ударяет маленькими ставнями, подымает солому

на крышах.

Крошечный аул - мертвый.

"Станичник, аул брошенный, что ли? Смотри, ни одного человека не

видно".- "Перебитый,- отвечает казак,- большевики всех перебили..." - "Как

так? Когда?"- "Да вот не больно давно. Напали на этот аул, всех

вырезали. Тут народу мертвого что навалено было... и бабы, и ребятишки,

и старики..." - "Да за что же?" - "За что? У них с черкесами тоже

война..."

"Какие же это большевики, из Екатеринодара иль местные?" -

"Всякие были, больше с хуторов - местные..."

Мы проехали мертвый аул. В другом черкес рассказал, что из 300 с

лишним жителей малого аула более 200 было убито большевиками.

Оставшиеся в живых разбежались.

Уже темнеет. Въезжаем на ночевку в аул Нашухай. Расположились в

маленькой грязной сакле. Лежим на полу. Хозяин гостеприимен, угощает

своими

кушаньями, ставя их на низкий круглый стол.

Наутро, сменив казака-возчика черкесом, выезжаем дальше на

низкорослых, худых черкесских лошадях.

Едем по аулу. По холмам беспорядочно разбросаны сакли, крытые

соломой. Шпилем к небу торчит старая, почерневшая мечеть. На улицах

худой скот.

Бедная жизнь... бедная природа...

"И чего это большевики напали на черкесов? Народ бедный,

миролюбивый... А теперь черкесы им ведь не простят".

"Да, черкесы поднялись теперь мстить. Из аула с нами столько

поехало, на своих конях, с оружием..."

Аул Гатлукай... те же беспорядочно, без симметрии разбросанные

бедные сакли, такая же речушка, бурливая и злая. Низкорослые деревья. И

старенькая мечеть...

Отдохнули немного и двинулись на ночевку в Шенжи.

Шенжи больше других напоминает казачьи станицы. Дома просторнее,

лучше. Улицы прямые. Здесь разместился обоз раненых. Мы нашли

просторную саклю: кое-какая городская обстановка, в углу граммофон.

Хозяева принимают нас радушно.

Пожилая черкешенка плача что-то рассказывает Тане и зовет ее

посмотреть. "Что такое, Таня?" - "Просит сына перевязать, большевики

штыками искололи".

Таня торопливо роется в медицинской сумке, что-то взяла и

отправилась в соседнюю комнату. Я пошел за ней.

Молодой черкес при виде ее завозился, приподнялся в кровати. Мать

заговорила с ним по-черкесски. Он встал, поднял рубаху для перевязки.

Тело бледно-желтое. Во многих местах черно-синие запекшиеся раны.

Раны загноились.

Таня осторожно промывает их, что-то шепча, качает головой и

накладывает перевязки.

Четырнадцать ран и ни одной нет особенно большой. Кололи, видимо,

не убивая, а для удовольствия.

"За что же они вас так?" - невольно спрашиваю я.

"Бюржюй, говорят",- ответил черкес.

Его мать быстро, ломанно начала рассказывать, как большевики

убивали и грабили в ауле.

На другой день в Шенжи - свиданье Корнилова с генералами Эрдели и

Покровским.

На площади, около мечети гремит музыка, гудят войска.

Корнилов говорит, обращаясь к черкесам. Черкесы стоят конной

толпой с развевающимся зеленым знаменем с белым полумесяцем и

звездой.

Внимательно слушают они небольшого человека с восточным лицом.

А когда Корнилов кончил, раздались нестройные крики, подхваченные

тушем оркестра...

После парада на вышке минарета показался муэдзин, худой, черный.

Долго слышались горловые выкрики его и ответный гул черкесской толпы.

Муэдзин призывал к борьбе, к оружию, к мести за убитых отцов и братьев.

Вечером к нам зашел полк. С. "Корнилов вам привет прислал". Я

улыбнулся. "Нет, серьезно. Я у него был сейчас. Спрашивал: как ваш

отряд? Весь, говорю, перебит, переранен. А адъютант ваш? - ранен,

говорю. Передайте ему привет, скажите, буду в лазарете - разыщу".

Утром мы выехали из аула.

Ново-Дмитриевская

С ночи погода изменилась. Пошел липкий, мокрый снег с сильным,

колючим ветром. Стало холодно.

Вышли строевые части. Растянулся по дороге обоз... Ехать долго.

Только к вечеру можем прибыть на ночевку в ст. Калужскую. Туда

отправляют раненых. Строевые же части должны с боем брать большую,

богатую станицу Ново-Дмитриевскую.

Лепит мокрый снег. Дует злой холодный ветер. Пехота идет вся белая,

сжавшаяся.

На подводах - раненых, кое-как прикрытых разноцветными тряпками,

одеялами, занесло снегом, он тает, течет вода... все мокрое... холодно.

Дорога испортилась. Подводы вязнут, застревают. Худые,

слабосильные лошади черкесов не в силах вытянуть.

К вечеру морозит. Падающий снег замерзает корой на одеялах,

перевязки промокли. Раненые лежат в ледяной воде...

Упали первые тени, темнеет, а Калужской не видно. Холод сковывает

тело. Теплая хата кажется блаженством...

Погода еще злее. Снег валит сизыми хлопьями... обоз растянулся... в

темноте нервные крики: "да подождите же!", "помогите подводу

вытащить!" Но все спешат. Никто не слышит. Никто не помогает. Каждый

погоняет своего возчика... скорее... до хаты... согреться.

Совсем темно. Мелькают огоньки. Калужская. Подводы въехали в

станицу, размещаются сами как попало. Нет ни начальников, ни

квартирьеров. Только сестры, грязные, усталые, ходят по колена в снегу по

улицам, помогая раненым устроиться на ночлег.

Утром заговорили: подводы не все! Поехали искать... Поздно.

Восемнадцать раненых замерзли...

Завязли подводы, упали слабые лошади. Никто не помог:

все торопились.

А строевые части свернули на Ново-Дмитриевскую. Мокрые до нитки,

замерзшие, продрогшие - идут в бой.

Темная ночь. Добровольцы обхватили станицу кольцом, наступают.

Летит снег, дует ветер, хлюпают промокшие ноги...

Марковский полк уткнулся в реку. Замялись. Но медлить нельзя -

проиграется дело. А на реке ледяная кора...

"Полк вперед!" - и ген. Марков первым шагает вброд. Идут в бой через

ледяную реку, высоко в темноте держат винтовки... [59]

Перешли. Ударили. Во главе с Корниловым ворвалась армия в станицу.

Сонные большевики, захваченные врасплох,- взяты в плен.

На другой день на площади строят семь громадных виселиц. На них

повесили семь захваченных комиссаров.

К вечеру по Ново-Дмитриевской бьет сильная артиллерия. На станицу

идут густые, решительные цепи большевиков.

Темная ночь. Бой отчаянный. Мигают ленты огней, трещат винтовки,

гулко хлопают пулеметы, зловеще ухает в темноте артиллерия.

Противники сходятся на сто шагов. Слышны команды обеих сторон.

Даже перекрикиваются:

"Ну, буржуи, сейчас вас оседлаем!"

"Подождите, краснодранцы!..."

Большевики ведут отчаянные атаки: Ново-Дмитриевскую им надо

взять.

Добровольцы не сходят с места: Ново-Дмитриевскую им нельзя

отдать.

Уже рассветает - большевики отбиты. Рассказывают, что

красноармейцы закололи своих начальников, уговоривших их идти на

Ново-Дмитриевскую.

В станицу приехал обоз, а строевые части движутся дальше. Всех

интересует - куда? Мнения генералов раскололись. Корнилов хочет брать

Екатеринодар. Алексеев - против этого. Но Корнилов главнокомандующий,

и он ведет: к Екатеринодару.

Вечер в Ново-Дмитриевской. В дымной, маленькой хате лежат

раненые. Разговоры одни и те же: кто убит? кто куда ранен? вспоминаются

бои, эпизоды.

Кто-то достал засаленную книжку Дюма "Chevalier de maison rouge",

читает вслух. Тускло горит свеча, все, слушая, задумались...

Входит Варя. Сапоги, платье - грязные, вид усталый, лицо

заплаканное. "Варя, что с вами? Варя?" Она падает на стол, громко рыдая.

"Эраст убит! Эраст убит!" - "Быть не может! Где?" - "В слободе

Григорьевской". Варя плачет. Тихо, незаметно вытирают слезы раненые.

Немного успокоившись, она рассказывает: "Они в цепи лежали.

Минервин ранен был в ногу, просит его вынести, а большевистские цепи

совсем близко. Говорят, подождите, капитан, а он все просит... Эраст, вы

его ведь знаете, с Дрейманом взяли - понесли. Их одной пулей, в живот

обоих. Дреймана навылет, у Эраста застряла в мочевом пузыре... Как он

страдал.- Варя опять заплакала.- Его в хату принесли. Хата скверная,

кровати даже нет. На стол положили. Он все время о матери... кричит:

мамочка, милая, прости меня, мамочка, помолись за меня... мамочка,

неужели ты не видишь-твой сын умирает... Меня вызвали из хаты. Я

вернулась, а он уже умер... так, на столе..."

Эраст Ващенко. Мы вместе учились, вместе приехали на Дон. Он

единственный сын. Одинокая мать - жила только его любовью.

Вспомнилась последняя встреча с ним в ауле. Эраст был усталый,

измученный: "Как это все тяжело, как хочется отдохнуть,- говорил он,-

мне кажется иногда, что я не выдержу больше..."

Теперь он зарыт, как тысячи других...

Под Екатеринодаром

Части Добровольческой армии по нескольким направлениям движутся

к Екатеринодару. На пути с боем берутся станицы и станции. Прошли

Георгие-Афипскую, какой-то аул. Переправились через Кубань, взяли

Елизаветинскую и кольцом обложили столицу кубанских казаков.

Обоз подъехал к Кубани. Не переправляется - расположился табором

по широкому зеленому лугу. Дымятся костры. Пасутся лошади. Меж телег

ходят сестры: перевязывают, кормят раненых.

На земле лежит группа штатских. К ней подъезжает на большом

вороном коне М. В. Родзянко. [60]

"Что это за трупы?... А! Родзянко и прочие контрреволюционеры..." -

смеется он густым сильным басом...

Издалека доносится гул боя.

Начался штурм Екатеринодара.

Весь день проходит в ожиданьи. Вести из боя какие-то странные.

Приедет верховой, сообщит: Екатеринодар взят. По обозу несется "ура".

Едет второй: не взят, наши отбиты с большими потерями. Томительно

тянется день, другой... От Екатеринодара катится беспрерывный гул:

штурмуют. К вечеру второго дня, по наведенному парому, обоз медленно

переправляется через Кубань. Три подводы становятся на паром.

Переплыли. И тихо едут по узкой дамбе до дороги в Елизаветинскую,

отстоящую в восьми верстах от Екатеринодара...

Обоз раненых разместился по станице. Мы устроились в церковной

сторожке, в ограде церкви.

Большая комната застлана соломой. Подряд лежат раненые...

Утро. Третий день штурма. День голубой, теплый. Артиллерия гудит

без всякого перерыва. Ружья и пулеметы слились в беспрестанный,

перекатывающийся треск.

Раненые сидят на паперти церкви. Прислушиваются к гулу боя,

стараясь определить: близится иль нет? Ничего не поймешь. Как будто все

на одном месте...

Красная каменная церковь вся исстреляна снарядами. Старенький

сторож-казак показывает в окне церкви небольшой, написанный на стекле,

образ Христа.

Окно выбито снарядом. Кругом иконы - осколки гранаты и стекла, а

образ стоит нетронутым, прислонившись к железной решетке.

Вечереет. Гул не стихает. Еще ожесточеннее, страшнее ревет

артиллерия. Как будто клокочет вулкан...

"Я Львов, Перемышль брал,- но такого боя не слыхал,-говорит

раненый полковник.-Они из Новороссийска 35 тяжелых орудий подвезли и

палят. Слышите... Залпами..." Артиллерия ухала тяжелыми, страшными

залпами, как будто что-то громадное обрывалось и падало...

Старенький священник прошел в церковь. Великопостная всенощная.

Полумрак. Пахнет свежим весенним воздухом и ладаном. Мерцают желтые

огоньки тонких свечей. Священник читает тихим голосом. Поют. Молятся

раненые. Плачут склонившиеся женщины-казачки.

А со стороны Екатеринодара ревет артиллерия... Ухнет страшный

залп. Содрогнется маленькая церковка и все люди в ней.

Темнеет. Раненые в сторожке укладываются спать. Из боя пришли

Варя и Таня. Варя упала на солому. Обе плачут. "Рота разбита, Саша

убит, Ежов убит, Мошков умирает. Ходили в атаку наши, но их отбили,

всю роту перебили. Из-за каждого шага бьются, то наши займут их

окопы, то они - наши. Вчера, во время боя, мы своих раненых все под стога

сена складывали, а к вечеру нас отбили, раненые остались между линиями,

ближе к ним. Ночью видим - стога пылают. Стоны, крики слышны.

Сожгли наших раненых".

Тяжелая ночь - почти без сна. Прибывают, прибывают раненые. Места

нет нигде. Сторожка завалена. Кладут снаружи. Одолевает дремота. Но нет

сил уснуть. Раненная в грудь сестра задыхается, кричит: "воздуха! воздуха!

не могу! не могу!" Ее понесли из комнаты... Стоны, стоны и опять крики

сестры...

Голубое утро. Опять все лежат, сидят в ограде. Бой ревет по-прежнему.

Четвертый день штурмуют город. Большевики сопротивляются, как нигде.

Укрепились, окопались, засыпают снарядами. Наша артиллерия молчит.

Почти нет снарядов. Подымаются цепи за цепями. Идут атаки за атаками.

Пехоту сменяет кавалерия. Отчаянно дерутся за каждый шаг.

Едут верховые, сообщают новости. Добровольцы заняли часть города,

дошли почти до центра. Бой идет на улицах. Мобилизованные казаки -

плохо дерутся. У них матросы и тоже пластуны-казаки сопротивляются

отчаянно.

Привезли раненую сестру, большевистскую. Положили на крыльце.

Красивая девушка с распущенными, подстриженными волосами. Она

ранена в таз. Сильно мучается. За ней ухаживают наши сестры. От нее

узнали, что в Екатеринодаре женщины и девушки пошли в бой, желая

помогать всем раненым. И наши видали, как эта девушка была ранена,

перевязывая в окопе и большевиков и добровольцев.

Опять вечером тихая великопостная служба. Опять тихо читает

Евангелие старенький священник, а церковь вздрагивает от залпов

артиллерии... Все молятся, может быть, как никогда.

31 марта. Пятый день беспрерывного гула, треска, взрывов.

Потери добровольцев стали громадны. Снарядов нет. Обоз раненых

удвоился. Под Екатеринодаром легли тысячи. Мобилизованные казаки

сражаются плохо, нехотя. А сопротивление большевиков превосходит

всякие ожидания. Сделанные ими укрепления - сильны. Их артиллерия

засыпает тяжелыми снарядами. Они бьются за каждый шаг, отвечая на

атаки контратаками...

Добровольцы охватили город кольцом, оставив большевикам лишь

узкий проход. Но теперь, на пятый день боя, кольцо добровольцев

охватывается наступающими с разных сторон войсками большевиков,

спешащими на выручку Екатеринодара.

Бой с фронта. Бой с тыла.

Каждый час несет громадные потери. Подкреплений ждать неоткуда.

Положение добровольцев грозит катастрофой.

Яркое солнце. Веселое утро. Но сегодня все особенно тревожны. Что-

то носится неприятное, страшное. Как будто каждый что-то скрывает...

Знакомый текинец понес из церкви аналой... Подходит бледный,

взволнованный капитан Ростомов. "Ты ничего не знаешь?" - "Нет. Что?" -

"Корнилов убит,- глухо говорит он,- но, ради Бога, никому не говори,

просят скрывать..."

Куда-то оборвалось, покатилось сердце, отлила кровь от головы.

Нельзя поверить!...

Около церкви, возле маленькой хаты - текинский караул. Входят и

выходят немногие фигуры. В хате в простом гробу лежит бледный труп Л.

Г. Корнилова. Кругом немного людей...

"Лавр Георгиевич! Лавр Георгиевич!" - грузно упав на колено, рыдает

Родзянко. Плачут немногие раненые, часовые-текинцы. Вдали грохочут,

гремят раскаты артиллерии, стучат пулеметы...

На улице - адъютант Корнилова подпоручик Долинский - "Виктор

Иванович! Скажите... когда же это?... как?..." Он рассказывает: "Вы

знаете - штаб был в хате на открытом поле. Уж несколько дней они вели

пристрелку, и довольно удачно... Мы говорили генералу. Он не обращал

никакого внимания... "Хорошо, после". Последний день кругом все изрыли

снарядами... поняли, что здесь штаб, подъезжают ведь конные, с

донесениями, толпятся люди. Ну, вот один из таких снарядов и ударил

прямо в хату, в комнату, где был генерал. Его отбросило об печь.

Переломило ногу, руку. Мы с Хаджиевым вынесли на воздух. Но ничего уж

сделать нельзя было. Умер, ни слова не сказал, только стонал..."

"Кто же заменит?" - "Деникин принял командование. Вечером

отступаем от Екатеринодара".

Страшная новость облетела обоз. У всех вырвала из души последнюю

надежду. Опустились руки. После таких потерь. Почти в кольце. Без

Корнилова. Смерть командующего стараются скрыть от строевых частей.

Боятся разложения, паники, разгрома...

Вечер пятого дня. В дымную, заваленную ранеными сторожку входит

обозный офицер. "Господа! Укладываться на подводы. Только

тяжелораненых просят сначала не ложиться. Легкораненых нагрузят,

отвезут, переложат на артиллерийские повозки, тогда приедут за

тяжелоранеными..." Сестра почему-то настаивает скорее укладываться и

уезжать...

Вышли в ограду. На паперти - священник. "Батюшка, вы отпевали

Корнилова?" Он замялся, и лицо у него жалкое. "Я... я... не говорите вы

только никому об этом... скрывайте... Узнают войска, ведь не дай Бог,

что может быть. Ах, горе, горе, человек-то какой был, необыкновенный...

Он жил у меня несколько дней, удивительный прямо. Много вы потеряли,

много. Теперь уйдете, с нами что будет... Господи... придут они завтра

же, разорят станицу..."

Мне показалось в темноте, что священник заплакал. "Благословите,

батюшка..." - "Бог вас храни, дорогой мой",- благословил и обнял меня

священник.

В темноте на улице укладывают раненых. Шум. Говор. Издалека

доносится гул боя, то стихая, то разрастаясь...

Легли всемером на подводу. Сестра шепчет: "Тяжелораненых бросают

ведь в Елизаветинской. Это нарочно говорят про артиллерийские повозки,

их оставляют здесь, обоз сокращают..."

Я забыл в сторожке пояс. Тихо слез с подводы, вошел в комнату.

Слабый свет. Маленькая лампа коптит. На смятой соломе, кажется, никого,-

нет, в углу кто-то стонет, тихо, тихо. Подошел. Кто-то лежит навзничь,

вытянувшись. Желтый свет тускло скользит по бледному лицу,

оттененному черными волосами. Это кадет. Я его знаю. Он ранен в грудь...

"Все уехали... бросили... За нами приедут?" - через силу застонал

раненый... "Приедут, приедут,- вылетает у меня,- нас переложат на

артиллерийские..."- "Ооох... ооой..."-тихо стонет кадет...

Лампа догорала. В комнату ползли жуткие, черные тени. Кадет

оставался в темноте, ждать расправы.

Все улицы запружены подводами. Скрипят телеги. Фыркают лошади.

Запрещено курить и говорить. Ехать приказано рысью.

Выехали за станицу. Обоз быстро, торопливо движется в темноте.

"Триста раненых бросили, большевикам на расправу. Нет, при

Корнилове этого никогда бы не было,- говорит раненый капитан,- ведь это

на верное истязание".

"Заложников взяли, говорят. И с ними доктор и сестры остались",-

отвечает Таня...

Едем в темноте...

Часть третья.

От Екатеринодара до Новочеркасска

Колонка

Всю ночь едет рысью обоз. Надо быстрее и дальше отступить от

Екатеринодара, может быть погоня.

Светает. Проезжаем какую-то станицу. Мимо, обгоняя обоз, на легкой

тележке едет ген. Алексеев, вид усталый, склонился на мешок, спит.

Только к вечеру останавливаемся мы на опушке леса. Здесь идет

переправа через реку. И недалеко за ней въезжаем в немецкую колонию...

Белые, крытые черепицей домики, чистые улицы, пивоваренный завод.

Bierhalle, [61]люди хорошо одеты...

Вошли в дом, битком набились в маленькую комнату. Усталые,

голодные, нервноизмученные. Впереди - никакой надежды: строевые части

уменьшились до смешного, Корниловский полк сведен в одну роту; с

другими полками почти то же; снарядов нет, патронов нет; казаки

разбегаются по домам, не желая уходить от своих хат. Настроение

тревожное, тяжелое...

"Господа! выстрелы! слышите!" - говорит кто-то. И все вышли из

хаты.

Донеслись выстрелы. Прожужжала и лопнула над улицей шрапнель.

Нагнали нас. Наступают.

Всех могущих собирают в бой. Люди - как тени. Не спали, не ели, в

беспрестанном нервном напряжении. Лениво, устало идут в бой, и каждый

знает: тяжело ранят - не возьмут, бросят.

Трещит стрельба, рвутся снаряды.

Колонка малая. Все скучились на главной улице. Все лишнее

приказано уничтожить, обоз сократить до минимума.

К реке везут орудия, ломают их, топят. В пыли на дороге валяются

изломанные, смятые духовые инструменты. Разбивают повозки.

Выбрасывают вещи...

А стрельба охватывает Колонку кольцом.

Прислушиваясь к гулу боя, сидим в хате. На душе тяжелая тревога.

Входит матрос Баткин, бледный, возбужденный, с ним - доктор-француз. О

чем-то оживленно говорили с сестрой Дюбуа и ушли.

"Диана Романовна! Что говорил Баткин?" - спрашивают со всех

сторон. Она взволнована: "господа, положение отчаянное; большевики

охватили нас, снарядов нет, патронов нет, ген. Романовский говорил, что

посылают к большевикам делегацию".- "Сдаваться?!" - "Да что же

делать? Баткина, кажется, посылают... деньги ведь есть большие,

золотой запас... им отдадут - будут говорить о пропуске".- "О пропуске?

Да о чем они с нами будут говорить, когда они сейчас же возьмут нас

голыми руками и всех перережут..."

Бой идет совсем близко. Паника разрастается. Уже все говорят о сдаче,

передаются нелепые слухи. Раненые срывают кокарды, погоны, покупают,

крадут у немцев штатское платье, переодеваются, хотят бежать, и все

понимают, что бежать некуда и что большевики никого не пощадят.

Трогаются без приказания подводы. Лица взволнованные, вытянутые,

бледные. "Да подождите же! куда вы поехали!" - кричит раненый,

ослепший капитан. Он побежал за подводой, споткнулся о бревно, с

размаха падает, застонал. Его подымают: "вставайте, капитан". Не встает,

молчит... "Разрыв сердца",- говорит подошедший доктор.

Стемнело. Паника как будто уменьшилась - все примирились с

неизбежным концом...

"Обоз вперед!"-вдруг раздаются крики.

Куда? Неужели пробились? Быть не может!

Но мы уже выехали за Колонку, и за бугром на мягкой дороге обоз

вытянулся в линию.

Артиллерия заметила - бьет залпами.

В темноте, бороздя черное небо, со свистом, шуршаньем летят,

близятся и высоко рвутся семь огней шрапнели.

"А красиво все-таки",- тихо говорит товарищам по подводе раненый.

Старый возчик обернулся: "какая тут красота - страх один".

Все смолкли...

Далекий выстрел... летит... летит... по нас... нет, впереди... через

подводу... тррах! взрыв! и кто-то жалобно, жалобно стонет.

Капитан слез посмотреть: разбило подводу, упали лошади, казаку-

возчику оторвало ноги.

"Да приколите же его!" - нервно кричит раненый с соседней телеги.

"Сами приколите!" - раздраженно и зло отвечает другой голос.

"Тише, господа, не шумите! ведь приказано не говорить!"

Все замолчали, только возчик с оторванными ногами стонет по-

прежнему...

Вдруг артиллерия смолкла. Из далекой темноты донеслись дикие,

неясные крики. "Ура! слышите, ура! Атака! Атака!" - взволнованно

заговорили на подводах, завозились, подымаются.

"Не волнуйтесь, господа, это наши черкесы атаковали артиллерию",-

вполголоса говорит проезжающий верховой.

"Ура" оборвалось. Стало тихо. Как будто ничего и не было. В степи

далеко трещат кузнечики. С черно-синего купола неба прямо в глаза глядят

золотые звезды. На подводах тихий разговор: "Сережа! видишь Большую

Медведицу?"-"Вижу... а вон Геркулес".- "Геркулес, а я вот возчика

вспомнил,- говорит, сворачиваясь под одеялом, Крылов,- ведь всего на одну

подводу нас-то пролетела".-"Да... на одну... он уже не стонет, должно

быть, умер".

Обоз тронулся. Дует ветерок, то теплый, то холодноватый.

Медведовская

Ночь темная. Тихо поскрипывая, черной лентой движется в темноте

обоз. Рядом проезжают верховые - вполголоса, взволнованно говорят:

"Господа, приказано - ни одного слова и не курить ни под каким видом -

будем пробиваться через железную дорогу".

В эту ночь под Медведовской решится судьба. Вырвемся из кольца

железных дорог - будет хоть маленькая надежда куда-нибудь уйти. Не

вырвемся - конец.

Обоз едет, молчит, притаился. Только поскрипывают телеги, да

изредка фыркают усталые лошади...

Далеко на востоке темноту неба начали разрезать серо-синие полосы.

Идет рассвет. Вдруг тишину разорвал испуганный выстрел, и все

остановились. Смолкло... другой... третий... Стрельба.

Треск ширится. Громыхнула артиллерия, где-то закричали "ура", с

остервенением сорвались и захлопали пулеметы...

Все приподнялись с подвод, глаза впились в близкую темноту,

разрезаемую огненными цепочками и вспышками, холодная, нервная дрожь

бежит по телу, стучат зубы...

Прорвемся или нет?

"Артиллерия вперед! Передайте живей!" - кричат спереди.

"Артиллерия вперед!" - несется по обозу, и орудия карьером несутся по

пашне...

Бой гремит. Взрывы,- что-то вспыхнуло, загорелось, затрещало. Это

взорвались вагоны с патронами - горят сильным пламенем, трещат,

заглушая стрельбу.

"Господа! ради Бога, скорей! снаряды из вагонов вытаскивать! Кто

может! бегите! ведь это наше спасение! господа, ради Бога!" - кричит по

обозу полковник Кун.

Раненые зашевелились, кто может, спускаются с телег, хромают,

ковыляют, бегут вперед - вытаскивать снаряды.

Уже светает. Ясно видны горящие пламенной лентой вагоны. Кругом

них суетятся люди, отцепляют, вытаскивают снаряды. И тут же трещат

винтовки, клокочут пулеметы...

Вдали ухнули сильные взрывы - кавалерия взорвала пути.

Обоз вперед! рысью!

Обоз загалдел, зашумел, двинулся...

Прорываемся.

Вот уже мы рысью подлетели к железной дороге. Здесь лежат наши

цепи, отстреливаются направо и налево. Стучат пулеметы. Наши орудия

бьют захваченными снарядами. А обоз летит в открытые маленькие

воротца, вырываясь из страшного кольца...

Свищут пули, падают раненые люди и лошади. На путях толпятся,

кричат, бегут.

По обеим сторонам лежат убитые. Вон лошадь и возле нее,

раскинувши руки и ноги, офицер во френче и галифе.

Но на мертвых не обращают внимания. Еле-еле успевают подхватить

раненых. Под взрывы снарядов, свист дождя пуль, с криком, гиком

перелетает железную дорогу обоз и карьером мчится к станице.

Уже въехали в Медведовскую. Заполонили улицы, бегут по дворам за

едой и с молоком, сметаной, хлебом догоняют свои подводы.

Сзади стрельба утихает. Быстро едет обоз по полю на Дядьковскую.

Уже не молчат, а шумно разговаривают раненые. Но скоро, усталые, мечтая

об отдыхе, дремлют, засыпают на подводах.

Степь далекая, далекая, зеленая...

Откуда-то пробует догнать нас артиллерия, взрывая землю черными

воронками, но далеко, не достать.

Дремлется. На подводе Таня рассказывает о религиозных праздниках в

Персии...

Въехали в Дядьковскую. Оказывается, сегодня праздник. Народ

нарядный. На окраину высыпали ребятишки. Мальчики в разноцветных

бешметах, девочки в ярких платках. Смотрят на нас удивленными

большими глазами, потом что-то кричат нам и бегут вприпрыжку за

подводами...

Нашли хорошую белую хату. Вся в саду. А сад цветет бело-розовым,

пышным цветом. Лежим под яблонями около низенького столика. На столе

шипит самовар...

"Ну, Таня, продолжайте о Персии. Как этот праздник-то

называется?"

Таня рассказывает. Солнце льется сквозь листву. Хорошо. Отдыхаем...

Из боя пришел товарищ, его обступили: "расскажи, как это мы

вырвались-то?" - "Сам не знаю. Марков все дело сделал. Он с своим полком

вплотную подошел к станции, пути разобрали, орудие прямо к полотну

подвезли. Их войска в поездах были. Подъехал такой поезд, наши по нему

прямой наводкой как дадут! Огонь открыли и на ура пошли. Марков

первый на паровоз вскочил - к машинисту. Тот: товарищ, товарищ! а он,

коли, кричит, его в пузо... его мать! Тут их стали потрошить, бабы с

ними в поезде были, перебили их здорово. Они от станции побежали, но

скоро оправились, недалеко засели, огонь открыли. Тут вот долго мы с

ними возились. А обоз тем временем проскочил... У наших тоже потери

большие. А Алексеева видали? Прямо у полотна стоял под пулями... Ну,

хорошо, что под Медведовской хоть снарядов и патронов захватили, а то

совсем бы был конец".

Ряд станиц

Едем степями из Дядьковской. Выстрелов нет, тихо. Обоз

приостановится, отдохнет, и снова едем рысью по мягкой дороге.

Люди перебегают с подводы на подводу, рассказывают новости...

"Корнилова здесь похоронили".- "Где?" - "В степи, между Дядьковской

и Медведовской. Хоронили тайно, всего пять человек было. Рыли могилу,

говорят, пленные красноармейцы. И их расстреляли, чтобы никто не

знал".

"А в Дядьковской опять раненых оставили. Около двухсот человек,

говорят. И опять с доктором, сестрами".- "За них заложников взяли с

собой".- "Для раненых не знаю, что лучше,- перебивает сестра,- ведь нет

же бинтов совсем, йоду нет, ничего... Ну, легкие раны можно всякими

платками перевязывать, а что вы будете делать с тяжелыми? И так

уже газовая гангрена началась".- "Это что за штука, сестра?" -

"Ужасная... Она и была-то, кажется, только в средние века".

"А в Елизаветинской, мне фельдшер рассказывал, когда раненые

узнали, что их бросили, один чуть доктора не убил. Фельдшер в последний

момент оттуда уехал с двумя брошенными, так говорит: там такая

паника была среди раненых..."

"Здесь с ранеными матрос Баткин остался".- "Не остался,

собственно, а ему командование приказало в 24 часа покинуть "пределы

армии".-"За что это?" - "За левость, очевидно. Ведь его ненавидели

гвардейцы. Он при Корнилове только и держался..."

Едем. Все та же степь без конца, зеленая, зеленая...

Три вооруженных казака ведут мимо обоза человек 20 заложников, вид

у них оборванный, головы опущены.

"А, комыссары!" - кричит кто-то с подводы.

"Смотрите-ка, среди них поп!" - "Это не поп - это дьякон, кажется,

из Георгие-Афипской. У него интересное дело. Он обвинил священника

перед "товарищами" в контрреволюционности. Священника повесили, а

его произвели в священники и одновременно он комиссаром каким-то был.

Когда наши взяли станицу, его повесить хотели, а потом почему-то с

собой взяли..."

"А слыхали, что ген. Марков нашему начальнику отделения

[62]сказал? Мы выезжаем из станицы, а он кричит: Нач. 3-го отделения!

Почему у вас такое отделение большое? - Не могу знать, говорит.-

Сколько раненых оставили в станице? - Тридцать, говорит.- Почему не

сто тридцать! - кричит..."

Уже вечереет... Знаем, что сегодня ночью должны переезжать жел.

дорогу, но никто не знает: куда мы едем? Одни говорят - в Тиберду, другие -

в Терскую область. Едем - куда пустят...

Железную дорогу переехали, обманув большевиков. Они ждали нас в

одном месте. Мы переехали в другом. Ген. Марков внезапно захватил

переправу и с ж.-д. будки в присутствии сторожа, которому было приказано

в случае появления кадетов дать знать, сам телефонировал комиссару: "Все

спокойно, товарищи".

А потом сел на коня и приказал сторожу передать, что кадеты

благополучно переехали жел. дорогу...

Едем зелеными степями. Цветущими белыми станицами. Берегами

стеклянной реки.

В некоторых станицах - маленький отдых, и опять армия трогается в

путь. Пеших - нет. Все на подводах. И раненые и строевые.

Проехали Бекетовскую, Бейсугскую.

В Ильинской отдыхаем в хате рослого, рыжего казака-конвойца. Живет

он богато. Хата из нескольких комнат. Лучшая - зала - увешана портретами

царской семьи, висит картина дела конвойцев под Лейпцигом, портрет

командира - бар. Мейендорфа. Конвоец - монархист. Не нравится ему "все

это новое". "То ли дело раньше",- и казак сочно рассказывает про прежнее

конвойское, казацкое житье.

Из Ильинской переехали в Успенскую. Здесь хозяин-казак - бедный.

Он гостеприимен, угощает, разговаривает, но никак не может понять, зачем

мы пошли воевать... "А земля-то у вас есть?" - спрашивает он. "Есть...

была".- "Аа, ну понятно, свое добро всякому жаль",- наконец понимает

казак.

Жена его - иногородняя. Она готовит нам, тоже угощает, но смотрит на

нас со страхом и все спрашивает: "А ничего не будет тем вот, кто из

станицы убежал, когда вы пришли?!"

"Не знаю, думаю - ничего, а чего же они убежали-то?" - "Да кто их

знает, побоялись вас, ведь народ все говорил, что иногородних вешать

будете..." Наконец она не выдержала и со слезами рассказала, что ее два

брата - иногородние - бежали, что их комиссар смутил, а теперь сказывают,

что бежавших ловят и расстреливают...

В Успенской встречаем мы вербное воскресенье. В большой церкви -

служба. Все - с вербами и свечами. Храм полон, больше раненых. Впереди,

к алтарю - Деникин с белым Георгием на шее, Марков, Романовский,

Филимонов, [63]Родзянко.

В разговорах на паперти узнаем, что приехала с Дону делегация, зовут

туда, что донские казаки восстали против большевиков и уже очистили

часть области.

Все радостны. Неожиданный просвет! Едем на Дон, а там теперь сами

казаки поднялись! Какая сила!

По станице рассклеены воззвания Деникина о борьбе за

Учредительное собрание.

Горькая Балка

Ранним утром выезжаем из Успенской. Рядом с обозом идут, едут

мобилизованные в станице казаки. Теперь в каждой станице кубанский

атаман полк. Филимонов и Кубанская краевая рада мобилизуют их и берут

в поход с армией. Но винтовок нет, а потому они в обозе.

Выехали в широкую, изумрудную степь. Рысью обгоняет обоз

кавалькада. В центре на массивном, гнедом коне - ген. Деникин, в форме, с

погонами; лицо сурово-озабоченное; кругом него - офицеры и

корниловские текинцы. Немного сзади строем едет Кубанская рада,

[64]выделяется характерная фигура Быча, [65]с ним рядом Макаренко. [66]

Весь день и всю ночь едет обоз по степи. Под утро должны переехать

жел. дорогу под большой станцией Бело-Глинской.

Рассветает, едут шагом - пылят подводы. Впереди затрещали

выстрелы, сильней, сильней, ударила артиллерия.

Бой на жел. дороге.

Командуют: рысью! Понесся обоз, уже ясно видна станция, жел.-дор.

путь, поезда.

Впереди лежат цепи, от них долетает треск выстрелов, видны

вспыхивающие дымки.

Мчится обоз по дороге, мимо лежащих цепей. Они отстреливаются -

перед ними чернеют большевистские цепи.

Под грохот гранат, свист пуль прорвался обоз через жел.-дор. линию и

подъезжает к слободе. Горькой Балке.

Скачут подводы с крутого ската и, перелетев мост, тихо подымаются в

гору, в село. У первой хаты лежит мертвая женщина, вверх лицом,

согнулись в коленях ноги, ветер раздувает синюю с цветами юбку.

Рядом с обозом - верховые. "Что это за женщина, не знаете?" -

спрашиваю я одного. Верховой тронул коня, едет с подводой и

рассказывает, перегнувшись с седла: "эта, сволочь, выдала наш первый

разъезд; они у нее остановились - она их приняла хорошо, а сама к

комиссару послала; их захватили, перестреляли, топорами перерубили; а

когда второй разъезд утром приехал - опять к ней заехали, большевиками

прикинулись, она и рассказала, как кадетов выдала... ну, вот и валяется..."

Зашли в хату. У стола красивая, смуглая женщина, с ребенком.

"Нет ли чего поесть, молодая?" - "Да чего же поесть-то? молочка

только".

"Давай молока, не бойся, за все заплатим".

Она посадила на скамью толстого мальчика, принесла из сеней

черный, глиняный горшок молока, нарезала мягкого, душистого хлеба.

Мы едим - женщина взяла на руки ребенка, что-то шепчет ему,

боязливо, украдкой взглядывая на нас.

"А где муж-то, молодая?" - Она встрепенулась, испуганно уставилась.

"Муж-то?... в поле..." Помолчала... и вдруг быстро начала: "спросить

я вас хотела вот, боюсь я больно, не захватят его там ваши-то?"

"Зачем же захватят? Он работает?"

"Знамо, работает, да я слышу, стреляют-то вон в той стороне... а у нас

допреже сказывали, ваши всех солдат расстреливают".- "Это врали у вас".-

"То-то и я говорю, врали",- повторяет женщина, а в глазах, в лице - страх,

недоверие.

Вышли из хаты. От повозки к повозке ходят по площади люди,

незаметно перешагивая через валяющихся, зарубленных людей.

"Кто это их зарубил?"-"Черкесы. Тут ведь когда наши разъезды

показались, комиссар вооружать всех стал. Ну вот их и перерубили. Там,

на дороге, еще валяются"

.

Недалеко от площади - кладбище. У ограды лежит навзничь

рыженький мужичонка - голова свернулась на сторону, грудь в крови, руки

вытянулись по земле, правая твердо сжала крестное знамение. С краю-

свежие могилы, белые кресты... На одном, на железной, крашеной дощечке

выведено четким писарским почерком:

"Товарищ Андрей Голованов

храбро пал в борьбе с врагами

народа, в рядах красной армии,

защищая революцию 1918 г. Под

станцией Энем".

Вечереет. Смолкли выстрелы. Тронулся обоз по узкой улице, а Горькая

Балка заклубилась черным дымом.

"Зажгли Балку",- говорит казак-возчик. "Черкесы это,- отвечает

раненый,- они не щадят крестьян; раньше крестьяне их вырезали, а

теперь они вот ни одной слободы не оставляют..."

На край темно-зеленой степи оперлось красное солнце. По траве бегут

плоские лучи, зажигая ее алым цветом. Бирюзово-желтое небо темнеет...

Опять Лежанка

Наш путь лежит опять на Лежанку. Перед ней мы заехали в ст.

Плотскую, в которой уже были в феврале. Я иду к знакомому плотнику, так

недоверчиво говорившему в прошлый раз об Учредительном собрании.

Вошел - плотник узнал меня: "Садитесь, садитесь, опять приехали".-

"Приехали, ну как живете?" - "Да мы что,-тянет плотник,- вот как вы?...

говорят, вашего главного-то убили, правда это?" На лице его нехорошая

улыбка. "Кого, главного?" - "Да Корнилова-то",- улыбается плотник. "Нет,

не убили",- лгу я помимо воли. "Не убили? а у нас слыхать было, что

убили". Плотник помолчал. "Где вы остановились-то?" - "Здесь, в угловой

хате".-"А, у Калистратовой..." Пауза. "У нее сын-каэак, а в красную

армию ушел,- смеется плотник,- вы ее спросите, где, мол, у тебя сын-то?

что она скажет, она поди вас боится..."

К вечеру мы въехали в Лежанку и остановились на площади.

Ночь свежая, холодная. Черный купол неба блещет золотом звезд.

Обоз ночует здесь. Поскрипывают телеги, фыркают, жуя сено, лошади,

изредка кто-нибудь простонет и опять тихо. Небо чуть синеет, рассветает.

Обоз зашевелился, ругаются:

"Да где же это начальство!..."

Уже светло. Раненые сползают с телег, идут по хатам пить чай. На

дороге обступили кого-то, стоят кучкой. В середине, держа в руках коней,-

три запыленных донца-казака. В синих полуподдевках, шаровары с

красными лампасами, фуражки лихо сбиты набекрень, из-под них торчат

громадные вихры волос.

"Все встали, чисто как один, - говорит широкоплечий, рослый казак,-

из половины области их уже выгнали, теперь вас только ждем, нас за

вами депутатами послали".- "Какой вы станицы?" - "Егорлыцкой".-"Ну, а

теперь нас обстреливать не будете сами?" - спрашивает худенький

раненый юнкер.

Казак засмеялся и махнул рукой. "Да рази мы кады обстреливали!

Теперь не беспокойтесь, и стар и мал за винтовку схватились, на себе

испытали..."

Идем в первую хату. Кухня, у печи - женщина. "Здравствуйте,

хозяйка, не найдется ли чего закусить или чайку попить?" - "Ох, были

ваши здесь, все забрали".-"Может, что и найдется?" - "Седайте вон за

стол",- показывает рукой она, не глядя на нас.

Сели. На столе позеленевший самовар. Кое-что нашлось, едим, а

хозяйка стоит у стены, подпершись рукой... "А вы в прошлый-то раз были,

что ль?" - спрашивает она. "В феврале-то? Были, а что?" - "Ничего,

народу много тогда побили",- спокойно говорит она, "У вас кого-нибудь

убили?"-"Мужа убили",- отвечает хозяйка каким-то безразличным голосом.

"Мужа? где же его?" - "Вышел он из хаты вот недалечка, его бонбой

вашей и убило..." - "Снарядом?" - "Снарядом чи бонбой, рази я знаю...-

Хозяйка помолчала.- А сегодня вас комиссар хлебом-солью встречал, все

народ уговаривал небежать, так, говорит, лучше: не тронут. С хлебом-

солью к вашему начальнику выходил".- "Да чего бегут-то?" - "Чего?

Боятся - вот и бегут..."

С площади обоз разъезжается.

Наша подвода едет на край села, к реке. Во дворе, у хаты - бабы,

ребятишки, все тупо-испуганными лицами уставились на нас.

"Хозяйка, мы у вас встанем!" Она молчит, как будто не понимает.

Идем в хату - метнулась к нам, заговорила: "Да мы сами на фатере стоим,

нет у нас ничего и хата малая".- "Что же делать-то, хозяйка - не на улице

же нам оставаться. Все хаты заняты. А вы не бойтесь - мы народ

смирный, все переранены".- "Ох, не знаю же я как, хозяина-то нет",- охает

баба.

Скоро помирились. Хозяйка сварила яиц, поставила самовар...

Я вышел на крыльцо. За огородом синеет река, змейками блестя на

солнце, за ней начались, ушли вдаль бесконечные донские степи.

"Заходите к нам!" - зовет Таня из крошечного оконца белой хаты.

Зашел. "Вы у квартирантов остановились, а мы у самой хозяйки,- смеется

она,- только хозяйка-то что-то сердитая. Мы уж на кухне устроились, а

она там,- показывает Таня на комнату, отгороженную мазанной стенкой,-

наверное, у нее прошлый раз кого-нибудь убили. Пойдите к ней,

поговорите".

Я вошел. В комнате у окна сидят старуха и молодая женщина.

Молодая, увидев меня, отвернулась недовольным лицом и вышла из хаты,

шлепая босыми ногами...

"Здравствуйте, бабушка! Вы уж нас простите, что поселились здесь,

ничего не поделаешь, не наша воля". Старуха непонимающе посмотрела.

"Не сердитесь, бабушка!" - весело кричит из-за перегородки Таня.

"Чего там сердиться-то,- шамкает старуха,- только, говорю,

праздник большой скоро..."

Таня позвала меня к себе, а вечером я снова зашел к старухе.

Теперь она смотрела на меня уже как на знакомого. Сел у стола. Над

ним карточка лихого пограничника унтер-офицера, размахивающего на

коне шашкой.

"Это сын ваш?" - "Сын",- шамкает старуха. "Где он?" Старуха

помолчала, глухо ответила: "ваши прошлый раз убили".

Я не знал, что сказать. "Что же, он стрелял в нас?" - "Какой там

стрелял". Старуха пристально посмотрела на меня и, очевидно увидев

участие, отложила работу и заговорила: "Он на хронте был, на турецким...

в страже служил, с самой двистительной ушел... ждали мы его, ждали...

он только вот перед вами вернулся... день прошел - к нему товарищи,

говорят: наблизация вышла, надо к комиссару идти... а он мне говорит, не

хочу я, мама, никакой наблизации, не навоевался, что ль, я за четыре

года... не пошел, значит... к нему опять пришли, он им говорит: я в

каварелии служил, я без коня не могу, а они все свое - иди да иди... пошел он

ранехонько - приносит винтовку домой... Ваня, говорю, ты с войны

пришел, на что она тебе? брось ты ее, не ходи никуда... что Бог даст - то

и будет... и верно говорит, взял да в огороде ее и закопал... закопал, а тут

ваши на село идут, бой начался... он сидит тут, а я вот вся дрожу, сама

не знаю, словно сердце что чует... Ваня, говорю, нет ли у тебя чего еще,

викини ты, поди лучше будет... нет, говорит, ничего... а патроны-то эти

проклятые остались, его баба-то увидала их... Ванюша, выброси,

говорит... взял он, пошел... а тут треск такой, прямо гул стоит... вышел

он на крыльцо, и ваши во двор бегут... почуяла я недоброе, бегу к нему, а

они его уж схватили, ты, кричат, в нас стрелял!... он обомлел сердешный

(старуха заплакала), нет, говорит, не стрелял я в вас... я к ним, не был он,

говорю, нигде... а с ними баба была - доброволица, та прямо на него

накинулась... сволочь! кричит, большевик! да как в него выстрелит... он

крикнул только, упал... я к нему, Ваня, кричу, а он только поглядел и

вытянулся... Плачу я над ним, а они все в хату... к жене его пристают...

оружие, говорят, давай, сундуки пооткрывали, тащат все... внесли мы

его, вон в ту комнату, положили, а они сидят здесь вот, кричат... молока

давай! хлеба давай!... А я как помешанная - до молока мне тут, сына

последнего не за что убили..."-старуха заплакала, закрывая лицо

заскорузлыми, жилистыми руками...

"Он один у вас был?" - "Другой на австрийском хронте убитый, давно

уж,- всхлипывает старуха, утирается и опять говорит сквозь слезы...- А

какой парень-то был, уж такой смирный, такой смирный,- близко

наклонившись ко мне, она зашептала, показывая на трехлетнюю девочку,

притаившуюся в углу хаты: - Девчонка-то без него прижита... другой

попрекал, бил бы, а он пришел - ну, говорит, ничего... не виню я тебя...

только смотри, чтоб при мне этого не было..."

Старуха замолчала. Я посмотрел на лихого пограничника и ушел к

своим раненым...

Сегодня великий четверг, мы идем к двенадцати евангелиям...

Церковь полна ранеными. Хромают, ноги обвязаны разноцветными

тряпками. Осторожно носят подвязанные платками руки.

Пламя желтых свечей мерцает по бледным, усталым лицам. Церковь

загорелась огнями. Священник читает Евангелие. Кончил - потухли свечи.

Поют. Далеко ухает артиллерия, как будто кто-то большой, страшный

тяжело вздыхает.

Вошли в сад, на паперть. Ночь синяя, весенняя. Свежо. Сильно пахнет

распустившаяся сирень. Из церкви круглыми, нежными звуками вылетает

пенье и замирает в весеннем воздухе.

"Тут служба, а на площади повешенные",- тихо говорит товарищ.

"Кто?" - "Да сегодня повесили комиссаров пленных".

В церкви тухнут огни. Служба кончилась. Все выходят, столпившись

на темной паперти. В мраке улиц, дрожа, плывут огоньки свечей - от

евангелий. Кое-где в маленьких слепых оконцах вздрагивает свет, а далеко

где-то ухает, вздыхает артиллерия...

Следующий день лежим в хате. Полусонно. Маша, хозяйская дочка,

держит в руках бумажку и поет что-то, заглядывая в нее, на мотив Стеньки

Разина. Она уже с нами освоилась, разговаривает, смеется... "Ты что

поешь, Маша?" Смутилась, прячет лицо, закрывается бумажкой... "Что

поешь-то?"- "Песню",- тихо отвечает она. "Какую?" Мать улыбается. "Это

она поет, здесь песню сложили, про бой, про первый".- "Ну-ка, покажи

мне. Маша". Подбежала с протянутой в руке бумажкой и, отбежав, опять

села у стены. На бумажке каракулями написана "Песня".

Долго, долго мы слушали

Этих частных телеграмм

Наконец мы порешили

Защищать Лежанский план

И вступивши мы в Лежанку

Не слыхали ничего.

А наутро только встали

Говорят нам все одно.

Что кадеты идут в Лежанку

Не боятся ничего

И одно они твердят

Заберем всех до одного.

Лишь кадеты выступали

Выходили из горы

То мы все приободрились

Взяв винтовочки свои.

Положились мы в окопы

Дожидались мы врага

И мы их сперва пустили

До карантирскаго моста

Тут же храбрый наш товарищ

Роман Никифорович Бабин

Своим храбрым пулеметом

Этих сволочей косил

Он косил из пулемета

Как хорош косарь траву.

Крикнем братцы мы все громко

Ура, товарищу Бабину.

Пулеметы помогали

Пехотинцам хорошо.

Батарея ж разбежалась

Не оставив никого

И орудья побросали

По Лежанскому шляху

А затворы поснимали

Все спешили ко двору.

А пехота дострелялась

Что патронов уже нет

Хоть она и утеряла 240 человек.

Жаль товарищей попавших

В руки кадетам врагам

Они над ними издевались

И рубили по кускам.

Я спою, спою вам братцы

Показал вам свой итог

Но у кого легло два сына -

Того жалко, не дай Бог.

"Это у нас в училище играют",- говорит Маша.

"А кто этот Бабин?" - спрашиваю я хозяйку. "Солдат был... На

площади, вот его хата".- "Его убили?" - "Убили, сказывают, на пулемете

закололи".

В великую субботу выезжаем на Егорлыцкую. Едем долго. Ночь.

Темно. Степь покрыли черные тучи. Носится злой ветер.

Брызжет мелкий, колючий дождь. Подводы тихо ползут по черной

степи. Оттуда, где перекатывались выстрелы, донеслись гулкие, неясные

крики - это кавалерия пошла в ночную атаку.

"Что, двенадцать уже есть?" - "Есть, первый".- "Встретили

заутреню".

Опять на Дону

Мелькают огни станицы. Егорлыцкая. По темной улице едет подвода -

ищем квартиру, останавливаясь у каждой хаты.

3. вошел в одну. "Ну что?" - "Нет, сын у хозяина убит, только что

привезли из боя".

Нашли небольшую хатку. Впустили. Казак и жена радушные. На столе

пасха, кулич, самовар. Хозяева угощают.

"Ну, пришли вы, слава Богу, а то прямо сил нет... со всех концов

наседают,- говорит казак,- и старые и малые в бой ходили, сам пошел на

старости лет. Всю станицу окопами обрыли. Сегодня отобьем их - назавтра,

гляди, опять прут, да еще больше, с артиллерией. Последний раз, когда это?

в четверг, что ли? весь день пробились, видим - не отбить. До ночи дрались,

а ночью собрали баб, ребятишек и айда, в степь уехали.

Наутро они станицу заняли, давай все наше добро делить, дома,

скотину всякую. А тут ваши с Лежанки идут, на них ударили. Мы

услышали - тоже из степи на станицу пошли. Они бежать... Комиссара

ихнего захватили. Их перебили. Опять в свои хаты пришли. Теперь с вами-

то полегче, а то прямо край, гонят из последней хаты и на поди..."

Казак укладывает нас. Ухаживает за нами.

Раннее утро. Первый день Пасхи. Пошли по станице. Попадаются

пешие вооруженные казаки, в синих кафтанах, в шароварах с лампасами.

Едут верховые на рыжих конях. Но народу в станице мало. Не по-

праздничному. Недалеко от Егорлыцкой - бой. И казаки вместе с

добровольцами -там.

Идем широкой улицей.

Деревянные, чистые, просторные дома, с занавесками на окнах.

Кругом сады, в цвету. Поперек улиц носятся вихрем - играют здоровые,

ловкие казачата. Где-то перебирает гармоника. Проскакали верховые. Ветер

поднял по улице пыль и несет ее облаком... "Слыхали, завтра на

Новочеркасск всех раненых отправляют!" - высунувшись из окна, кричит

знакомый.

Утром обозу приказано построиться. Опять донскими бескрайними

степями-едет обоз. Но теперь степь не снежная, а зеленая, как изумруд. На

зелени кое-где алеют кровавыми пятнами - воронцы. Дымится пыль над

обозом. Одна верста похожа на другую. Степь... степь... без конца...

Прошлый раз, в феврале, в Мечетинской, армия тонула в грязи. Теперь

- дорога сухая, станица - зеленая. Остановились у иногородних. Хозяева не

любезны. Отворачиваются и ворчат что-то под нос. На стенах фотографии

матросов. "Что это у вас матросы?"-спрашиваю я хозяйскую дочь,

намазанную городскую проститутку. "

не висеть-то? народ веселый",- хихикает она...

Опять чай, молоко, разговоры о Новочеркасске...

"Неужели поедем?" - "Черт возьми, хоть от вшей освободиться, да

снарядов не услышишь".- "А знаете? полк. Корнилов [67]с 19 офицерами из

армии убежал".-"Ну? куда?"- "Не знаю. Ночью на подводах, с пулеметами

куда-то свистнули. Офицеры все - из штаба, из контрразведки. Их

догоняли, ловили - не поймали".- "А многие бегут из армии, прямо на

Ростов, на Новочеркасск".-"Да... А я вот вам штуку расскажу. Здесь на

площади баб как пороли, интересно. Когда большевики пришли, они вместе

с ними потребительскую лавку разграбили. Ну, а после, у кого какую вещь

найдут - на площадь, заголяют, сами казаки порют, а кругом хохочут".

На улицах Мечетинской также ходят вооруженные казаки. И старые и

малые - все поднялись. Несколько раз выбивали они большевиков из

станицы и опять отдавали. Но теперь положение крепнет. Весь Дон

всколыхнулся. Освобождается округ за округом. Казаки гонят красных из

станиц. Комиссаров сменяют атаманы.

Едем на Маныцкую. Все знают, что из нее на пароходе по Манычу и

Дону в Новочеркасск. Чувствуется близость отдыха, все мечтают, что не

услышат больше приближающегося свиста снарядов, трещащего переката

ружей, стонов и переменят одежду, сплошь покрытую вшами.

День прожили в Маныцкой. На другой - погрузка.

У берега Маныча - большой белый пароход, к нему прицеплена баржа.

Раненых несут на руках, на носилках. Больные, легкораненые сами

ковыляют, хромают. Пароход - погружен, засвистел, выпустил клубы

черного дыма, поплыл...

Раненые сидят, лежат на палубе; бледны измученные лица; усталые

глаза; шинели и разные шапки - все рваное, грязное, измятое; ноги

некоторых обвязаны тряпками вместо обуви.

Пароход выходит из желто-грязного Маныча в сине-голубой Дон. Дон

сильным разливом затопил луга, леса. Речной простор его так широк, что

глазом не окинешь. Плывем мимо древней столицы казаков - станицы

Старо-Черкасской. Здесь хранятся цепи Степана Разина.

Бегут берега, посвистывает пароход - подходим к Аксаю.

"Господа, немцы! Смотрите, немцы!" - кричит раненый. Все

метнулись к борту. Рядом с пароходом, на его волнах - плывет, качается

лодка. На веслах в серой форме с красными околышами-два немца. На

руле-барышня в белом.

"Вот сволочь!" - качает головой раненый...

"Как неприятно все-таки. На Дону - немцы!" - говорит другой. "Это

что же, союзники иль победители?" - криво усмехается старый капитан.

Пароход свистит, причаливая к Аксаю. На берегу - немецкие часовые.

Офицер, в светло-сером, почти голубом мундире, с моноклем в глазу,

отдает им какие-то приказания. Часовые стоят как деревянные, с

откинутыми назад руками. На берегу гуляют чистенькие, блестящие

немцы.

Рваные, грязные, вшивые, хромые, безрукие раненые выползли на

берег. Смотрят на них. Немцы тоже смотрят и чему-то смеются меж собой.

Пароход плывет дальше. Разговоры на палубе смолкли. Все притихли.

Далеко, на горе, горит золотом купол новочеркасского собора. Уже

виден город. Подплываем к Новочеркасску. Причалили к берегу-улице...

Шедший народ останавливается. Смотрят на нас. С палубы кто-то

махнул платком. Но толпа - случайная. Расходятся по своим делам.

На берег никого не пускают. "Почему?!" - "Да что это такое?!" -

волнуются раненые.

"Господа, оказывается, нас не ждали здесь. И потому нам, по крайней

мере, день придется пробыть на пароходе. Доктор Родзянко поехал к

атаману поговорить о нас",- заявляет офицер из начальства.

Одни злобно ругаются. Другие - молчаливо задумались. Но раненых,

могущих идти, удержать нельзя.

Обвязанные грязными бинтами, хромые, рваные, с тряпками,

мешочками, с палочками, они уже сошли с парохода и ковыляют, идут в

город.

На улицах прохожие останавливаются, удивленно смотрят на

оборванцев и осторожно спрашивают: "вы кто такие? откуда?" -

"Корниловцы, из похода вернулись".-"Ааа!" - тянут прохожие, спокойно

ускоряя шаг.

Мы дошли до той же грязной гостиницы "Лондон", где

останавливались, приехав в Новочеркасск. Сняли тот же скверный номер. В

комоде, в столе - бумаги. Читаю - бумаги красноармейцев, какие-то

рапорта, условия службы... "Что это за бумаги? Большевики, что ли,

жили?"-спрашиваю я вошедшего лакея. "Да... жили здесь два командира

ихние",- нехотя отвечает он.

"Что же, убежали?" - "Нет, не успели. На крыльце их, вот тут убили,

у гостиницы".-"Кто?" - "Казаки, когда восстали".

В Новочеркасске как будто ничего не менялось. Опять начистеньких

улицах мелькают разноцветные формы военных, красивые костюмы

женщин, несутся автомобили, идут казачьи части. Только раненые

корниловцы явились диссонансом. Хромые, безрукие, обвязанные, с

бледными лицами, идут они по шумящим, блестящим улицам...

В лазарете

Для раненых отвели лазареты в городе, и мы легли в Епархиальное

училище. Большое здание, почти на краю города, все в зелени. Вдали

виднеется бесконечная степь.

Все комнаты-палаты полны ранеными, больными. В палатах,

коридорах суетятся изящные сестры и волонтерки.

В зеленом саду в синих, белых халатах раненые лежат, читают

ростовские, новочеркасские газеты. Во всех одно и тоже: "вернулись герои

духа", "титаны воли", "горсть безумно-храбрых", "воодушевленных

любовью к родине"...

Но в лазарете белья не хватает, некоторые спят без простынь и одеял.

Какие-то дамы, девушки, девочки хлопочут о питании, но до сих пор

вместо хлеба за обедом дают хлебные крошки.

В Ростове пущен лист сбора пожертвований в пользу "героев", от

ростовского купечества собрано... 470 рублей, а раненых прибыло всего

тысячи две.

Чаще, чаще у дверей Епархиального училища появляются женщины с

взволнованными лицами. Они останавливают встречных раненых,

спрашивая дрожащим голосом: "Скажите, пожалуйста, не знаете ли вы...

он маленький такой, брюнет... не здесь ли он?..."

Лица у них исстрадавшиеся, в глазах слезы, губы дергаются. Это

матери разыскивают своих детей.

Одни из них находят, другие узнают о смерти, третьи ничего не могут

узнать. И все они плачут, не в силах сдержать ни своей радости, ни горя, ни

страшной неизвестности...

Подошла красивая девушка: "Господа, не знали вы корнета Штейна?"

- "Ннет, простите, одну минуту, я сейчас спрошу. Господин ротмистр!

подите сюда, пожалуйста!"

Подходит ротмистр. Она спрашивает, а он неловко мнется.

"Я невеста корнета Штейна, вы не бойтесь, я знаю, что он убит, но

я хочу все, все о нем узнать... если можете, расскажите, пожалуйста, все

как было, пожалуйста..."

Ротмистр рассказывает красивой девушке, как жених ее с другими

офицерами поехал в разъезд, как их захватили в хате крестьяне и изрубили

топорами, как потом, взяв слободу, кавалеристы мстили за изуродованные

трупы.

А девушка слушает, строгим, красивым лицом глядя на ротмистра. Он

кончил.

"Спасибо",- говорит она, протягивая руку.

На Донце

Мы с братом переехали из лазарета к знакомым в ст. Каменскую.

Живем на берегу Донца.

За зеленым садом - желтый, песочный берег, змеится синий Донец, за

ним - старая станица с пирамидальными, серебристыми тополями, белыми

хатами; говорливые, бойкие казачки быстро сбегают с ведрами с кручи к

реке; по реке скользят лодки...

Мы плывем. Вечереет. Закатное солнце бросает в воду последние

лучи, преломляющиеся тысячами цветов. Тишина - будто все к чему-то

прислушивается. Булькнули брошенные весла. Скользит лодка, прижимаясь

к темно-зеленому ивовому берегу. Только из станицы слабо долетает песня

с гармоникой.

Вместо пушек - заквакали лягушки.

Вместо пулеметов - трещат кузнечики.

От воды поднимается прохладный туман.

Сгущаются тени. Лодка причалила.

* * *

Вскоре мы с братом вышли из армии.