Из воспоминаний графини Софии Шуазель-Гуфье
27-го апреля 1812 года, Император Александр Павлович приехал в имение графа Морикони (недалеко от Вилькомира), около 7-ми часов вечера. Он ездил обыкновенно в открытой коляске, даже ночью, несмотря ни на какую погоду.
Директор почт, назначенный наблюдать за приготовлением остановок в пути для Государя, сообщил графине Морикони, чтобы "она пригласила Государя переночевать в своем поместье Товианы". В доме поднялась, обыкновенная при таких случаях, суматоха.
В то время как прислуга набивала сеном желтый сафьяновый мешок, который служил обыкновенно постелью для Государя, любившего спать на жестком, царский камердинер, наблюдавший за этими приготовлениями, говорил нам пресерьезно, что "император, если бы знал, никогда не дозволил бы столько хлопотать о себе. Ему и так слишком хорошо будет", - добавил он.
Смеркалось, когда Государь подъехал. Он был в полном мундире, шитом золотом, и при шарфе. Он остановился переодеться на ферме, принадлежавшей имению Морикони. Вспомнив, что г-жа Морикони была не здорова, он любезно осведомился, как она себя чувствует, сказал каждой из нас по любезности и объявил, что "торопился попасть к обеду в Товианы, но дурная дорога была помехой".
Оробевшая г-жа Морикони поняла наши подталкивания и решилась выговорить свое "приглашение ночевать".
Государь отговорился тем, что "его квартира назначена в Вилькомире и что он не желает никого стеснять". Но видно было, все это говорилось из одной только деликатности. Начались усиленные просьбы. Позван был к нам на помощь граф Толстой (Николай Александрович). Он объявил о своем родстве с хозяйкой дома, и, в качестве родственника, просил Государя не отказываться от предлагаемого гостеприимства.
Государь, обращаясь к г-же Морикони, сказал: "Сдаюсь на вашу просьбу, но умоляю вас не беспокоиться". Вечер прошел в довольно пустых разговорах. Государь, слушая музыку, заметил, что Екатерина никак не хотела ему дозволить учиться играть на скрипке, несмотря на его пристрастие к этому инструменту. Она боялась, чтобы музыка не отняла у него много времени.
На приглашение к ужину государь отвечал: "Я не ужинаю, но охотно подчинюсь обычаям вашего дома". Заметив, что для него устроено особое место за ужином, он с игривой ловкостью расстроил все установленное, говоря: "пожалуйста, дозвольте мне быть только человеком, я тогда бываю так счастлив".
За ужином Государь посмеивался над Волконским (Петр Михайлович): "Он так ест, будто не обедал".
- Какой обед, - ворчал Волконский: - яйцо и кусок цыплёнка!
- Да, - заметил Толстой, - Государь никогда не дозволяет везти за собою кухню, не берет поваров, а довольствуется только тем, что находит на месте.
Мы удивлялись необыкновенной памяти Государя, запоминавшего имена людей и тех местностей Литвы, через которые он проезжал. "Мне приходится, - сказал Государь, - помнить за двоих, - когда Толстой говорит мне о ком-нибудь, он начинает так: "вы знаете о ком я говорю"... и затем рассказывает далее".
На другой день мы поднялись с четырех часов, чтобы проводить Государя. В ожидании его выхода, нам рассказывала его свита о его привычках. Он спал обыкновенно на тюфяке и подушке, набитых сеном. Камердинер не давал ему проспать лишней четверти часа против назначенного. Государь однажды чуть было не лишил его места, за то, что тот дал ему проспать.
В 6 часов вышел Государь и попенял нам за проводы в такой ранний час. Несмотря на запрещение Государя, мы все выбежали провожать его на крыльцо. Прячась за колонну крыльца, он надел свою шинель, вскочил в коляску и принялся укладывать множество вещей, загромождавших его сиденье, в ожидании Толстого.
Тот, запоздав, торопился надеть шинель в рукава, но то и дело попадал рукой в разорванную подкладку. Мы все от души смеялись его неловкости.
Через час после отъезда Государя, мы отправились к нашему приходскому священнику, который должен был выйти навстречу Государю, во время его проезда. Нашли мы старого ксендза, еще под впечатлением этой встречи. Он рассказывал, что "Государь, увидав его вышедшего с крестом в руках, выскочил из коляски, взял из его рук крест и приложился к нему.
Ксендз хотел поцеловать руку у Государя, но тот не допустил этого и сам поцеловал руку старика". Александр любил наше католическое духовенство, любил наши деревенские храмы и заходил в них. Два года спустя (1814), возвращаясь победителем из Франции, Государь, отстав от свиты, зашел в маленький уединенный костел, в котором совершал богослужение молодой ксендз.
Видя как усердно молится молодой офицер (37 лет), ксендз дал ему приложиться к дикосу, поцеловал слегка плешивую голову, когда тот, приложившись, поцеловал у него руку. Впоследствии он узнал, что это был Император Александр Павлович.
Выходя из церкви, Александр заговорился с одной старушкой и, узнав, что она едет тоже в Вилькомир, предложил ехать с собою, уверяя, что "с ним скорее доедет". Старушка от приглашения не отказалась и уселась рядом с Государем. Разговор зашел о делах старушки; она жаловалась, что "процесс ее длится весьма долго и нет у неё никого таких, кто мог бы ускорить это дело".
- Отчего вы не подадите просьбу Виленскому генерал-губернатору? - спросил ее Александр.
- Военный губернатор прекрасный человек, - отвечала старушка, - но секретарь его ничего не делает без денег, а у меня нет состояния.
- Дайте мне вашу просьбу, я сам передам ее.
- Она тут у меня в мешке, - сказала как-то нерешительно старушка, встречая такую самонадеянность в молодом офицере.
- Давайте, давайте, - продолжал тот, - я все устрою, - и он положил просьбу в карман.
Приехали в Вилькомир. Представьте удивление старушки, когда выбежали навстречу Государя генералы и флигель-адъютанты в блестящих мундирах и отдали ему честь. Но каково было недоумение всех при виде его старой спутницы. Посплетничать не было никакой возможности.
К довершению счастья старухи, Государь велел возвратить ей просьбу с собственноручной своей подписью и надо предполагать, что этот процесс был выигран ею.
Александра занимали подобные выходки; он часто являлся инкогнито, совершенно один, даже без графа Толстого.
Однажды ему вздумалось в дороге пройтись пешком до деревни, где было все приготовлено для его остановки. Он входит в прилично устроенный дом, принявший в ожидании его праздничный вид, и застает молодую девушку за фортепиано.
По окончании пьесы, которую он изъявил желание прослушать, он просит девицу дать ему чашку чаю. Хорошенькая паненка строго замечает, что "ждут с часу на час государя, и она не может угощать никого до его приезда". Бедному императору пришлось ждать прибытия своей свиты. Молодая девушка сильно сконфузилась, узнав, кому, она отказала в чашке чаю.
Другой раз Государь долго говорил с одним помещиком, не догадывавшимся, с кем он имеет дело. Веселому толстяку так понравился "молодой гвардеец", что, угощая его пивом, он воскликнул: - Как жаль, что ваши товарищи не походят на вас. Они дерзки, высокомерны и слишком требовательны.
Прощаясь с государем, болтун спрашивает: "как его зовут?".
- Меня зовут честным человеком, - отвечал, смеясь Государь.
Добряк пришел в восторг от этой шутки, взял за голову Александра и, поцеловав в обе щеки, сказал: "Господь да хранит тебя в пути твоем".
В эту минуту раздается стук экипажей и вся свита Государя въехала в дом помещика. Испуганный толстяк, узнав, что тот офицер - Государь, падает на колени и просит прощения. - За что мне прощать вас? - успокаивал его Государь, - вы так радушно и ласково меня приняли.
В 1812 году Александру было 35 лет, но он казался гораздо моложе. Он был очень хорошо сложен, но стан его, наклоненный немного вперед, на манер древних статуй, начинал уже полнеть. Он был высокого роста, осанку имел благородную и величественную. Чисто-голубые глаза его, несмотря на близорукость, смотрели быстро; в них просвечивал ум и какое-то неподражаемое выражение кротости и мягкости. Глаза эти точно улыбались.
Прямой нос был прекрасно очерчен, рот мал и приятен, весь профиль и овал лица напоминали красоту его августейшей матери. Даже недостаток волос на лбу не портил этого лица, а придавал ему выражение открытое и веселое. Золотисто-белокурые свои волосы он тщательно причесывал на манер античный.
В его голосе и манере было бесчисленное множество оттенков: в разговоре со значительными особами он принимал величественный вид, хотя был с ними весьма любезен; с приближенными обходился весьма ласково; доброта его доходила иногда до фамильярности; с пожилыми дамами он был почтителен, с молодыми грациозно-любезен; тонкая улыбка мелькала на губах, глаза его принимали участие в разговоре.
Слушая кого-нибудь, он подставлял слегка правое ухо, потому что, будучи еще юношей, был оглушен залпом артиллерии, и плохо слышал на левое ухо.