Иван Гронский долгий период времени работал в редколлегиях газеты «Известия ЦИК СССР и ВЦИК Советов рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов», журналов «Красная нива» и «Новый мир».
До своего ареста по обвинению в принадлежности к нелегальной антисоветской организации правых и во вредительстве в литературе он был чем-то вроде комиссара по делам литературы непосредственно при Сталине. Через него Сталин получал информацию обо всём, что происходило в литературе, и через него осуществлялись связи Сталина с писательской средой.
Признаюсь, знакомясь с хождениями Ивана Гронского по своим мукам, поймал себя на странном ощущении, очень схожим с реакцией Зины на присутствие в квартире Ивана Грозного.
«Ну, Иоанн, ну, Грозный... Ну что тут особенного!».
На канале более 300 статей. И почти каждая из них рассказывает о судьбе какой-нибудь из жерт сталинской репрессивной мясорубки.
Эпизоды биографии Гронского, аналогичные тем, которые ранее вызывали веер эмоций: болезненное сопереживание людям, на чьи головы свалились невзгоды, негодование по поводу сотворенной с ними чудовищной несправедливости, удивление от того, что такое вообще могло быть и т. д., теперь воспринимаются индифферентно.
Гронский в своих воспоминаниях рассказывает о камере.
«Это была ничтожно маленькая, герметически закупоренная камера. Называлась она “собашником”. В ней не нашлось места даже для “параши”. Здесь полагалось держать арестованных не более сорока восьми часов. Меня продержали два месяца. В этой душегубке я задыхался. Терял сознание пятнадцать—двадцать раз в день. На прогулки не выводили. Единственное место, где я мог отдышаться, это уборная с большим открытым окном да еще кабинет следователя».
Ну, что тут особенного? Обстоятельства, которые описывает Иванов Разумник Васильевич в книге «Тюрьмы и ссылки», не менее шокирующие.
«Если четырьмя годами ранее камера № 65 показалась мне перенаселенной, когда в ней было семьдесят два человека на двадцать четыре места, то что же сказать теперь о моем новом жилище, где нас набилось сто сорок человек? Днем мы сидели плечом к плечу; ночью бок о бок впрессовывались под нарами (это теперь называлось: «метро») и на щитах между нарами (называлось: «самолет»), на нарах. Градация была прежней: новички попадали в «метро», по мере увеличения стажа попадали на «самолет» и с течением времени достигали нар, мало-помалу передвигаясь на них от «параши» к окну; движение это было столь медленным, что я два месяца спал в «метро» и лишь через полгода достиг вожделенных нар у окна. ... под нарами лежали и нарком Крыленко, и многие замнаркомы, и важный советский генерал, «четырехромбовик» Ингаунис (командующий всей авиацией Дальневосточной армии при Блюхере), и знаменитый конструктор аэропланов «АНТ» — А.Н. Туполев, и многочисленные партийные киты, и ломовые извозчики, и академики, и шоферы, и профессора, и бывший товарищ министра генерал Джунковский».
Гронский повествует о том, что не знал за собой никакой вины.
«Мне, естественно, хотелось узнать, в чем же моя вина. За что, за какие прегрешения я попал в этот чудовищный застенок? Уж не за то ли, что я с 1911 года активно участвовал в рабочем революционном движении, не раз подвергался репрессиям со стороны царского, а затем и Временного правительства, участвовал в двух революциях и вообще всего себя отдавал партии, борьбе за победу социализма? Других “преступлений” я за собой не знал и не знаю».
Ну, что тут особенного?
О том, что арестованные не знали за собой никакой вины рассказывают почти все, кому посчастливилось выжить. А за тех, кому выжить не довелось, рассказывают их жалобы.
Вот одна из них. Жалоба Народному Комиссару Обороны СССР От заключённого Тавдинского лагпункта СевУраллага Литинского Николая Николаевича, рожд. 1897 года.
«Я, бывший командир батальона 13 стр[елкового] полка 5 с.д. [стрелковой дивизии – В. Л.], 30 апреля 1938 года был арестован в м. Боровуха (место квартирования полка) Особым отделом 5 с.д. и посажен в Полоцкую внутреннюю тюрьму НКВД. Никакого обвинения ни при аресте, ни в тюрьме мне предъявлено не было, и я не знал, за что арестован. 17-го мая я был вызван первый раз на допрос уполномоченным Особого отдела Злотовым, который дал мне лист бумаги и карандаш и сказал, чтобы я писал признание в своей контрреволюционной деятельности. На мои уверения, что я никогда никакой к.-р. деятельностью не занимался, он не обращал никакого внимания, не предъявлял мне никаких обвинений и продолжал требовать какого-то «признания»».
Гронский рассказывает, как пытался себя не оговорить.
«Я сидел на допросе у следователя, весь заросший, почти потерявший зрение, когда кто-то зашел к нам. Следователь вскочил.
— Кто у вас?
— Гронский Иван Михайлович.
Человек подошел ко мне вплотную:
— Ну что, Иван, пишешь?
Я пригляделся — Ежов. Мы познакомились с ним в начале тридцатых. Тогда в учраспреде ЦК (учетно-распределительный отдел. — С. Г.) работали три Николая — Ежов, Богомолов, Комаров. Ежов запомнился мне как человек небольшой культуры. Был он невысок, худощав. На щеках постоянный болезненный румянец, из-за которого старые чекисты называли его “чахоточным Вельзевулом”.
— Не пишу и не собираюсь писать, — ответил я.
— А я тебе очень советую писать!
— Мало ли что ты мне советуешь! Объективно ты, Николай, делаешь контрреволюционное дело, и партия тебе этого никогда не простит.
Он начал кричать. Я его перебил:
— Ну что ты шумишь? Неужели ты не понимаешь, что исполнителей убирают и вслед за нами ты пойдешь в тюрьму».
Ну, что тут особенного? Кроме того, что фигурантом этого эпизода был сам «кровавый карлик» - ничего. Многие «кочевряжились» и отказывались сознаваться в своих «злодеяниях», например, тот же капитан Литинский Николай Николаевич, умерший в СевУраллаге в 1942 году.
«27 июня 1938 г. утром я был вызван на допрос к Засыпкину. Когда меня привели к нему в кабинет, он в грубой форме потребовал, чтобы я немедленно писал признание в своей к.-р. деятельности, иначе будет плохо. Я повторил то же, что неоднократно повторял, что я никакой к.-р. деятельностью никогда не занимался, честно и добросовестно работал в РККА [Рабоче-Крестьянской Красной Армии – В.Л.] в течение 20 лет и что признаваться мне не в чем».
Воспоминания Гронского проливают свет на причину, по которой он себя оговорил.
«Из меня стали выколачивать признания. Длилось это долго. <…> Я прошел через одиннадцать месяцев сплошных пыток. За это время у меня сменилось шесть следователей. Они пробовали на мне весь свой садистский арсенал. Наконец мне дали подписать протокол об окончании следствия.
Ну, что тут особенного?
Сам же Гронский рассказывает, что другим было не легче.
«Издевательства, которые творились с нами в Лефортово, с трудом поддаются описанию. Арестованных пытали. Способов было много. Одним из них были “конвейерные допросы”, то есть непрерывные допросы в течение нескольких суток подряд. Менялись следователи, а допрашиваемый оставался практически без сна. Так, например, бывший эсер Морозов … пробыл на конвейерном допросе тридцать восемь суток без нормального сна. На какие-то минуты, по его словам, он засыпал в комнате следователя, сидя на стуле, но тут же его били и заставляли бодрствовать. В результате Морозов сошел с ума.
… Другой “формой дознания” были “стоянки”. “Поставить на стоянку” означало: в течение длительного времени не давать человеку ни сидеть, ни лежать, ни ходить, только стоять на месте. Инженер Стоман, организатор дальних перелетов, простоял семьдесят два часа. Этих трех суток хватило, чтобы сделать его инвалидом на всю жизнь.
Когда изобретательность садистов-следователей иссякала, арестованных просто избивали. Брат начальника особого отдела НКВД СССР Николаева Журид не мог самостоятельно надеть ни рубашки, ни пиджака. Кожа на его спине во многих местах была порвана».
Сведенья, оставленные в жалобе на имя Ворошилова капитана Летинского, фрагменты которой я цитировал выше, раскрывают некоторые особенности дознания в структуре особых отделов Красной Армии.
«…Я повторил то же, что неоднократно повторял, что я никакой к.-р. деятельностью никогда не занимался, честно и добросовестно работал в РККА [Рабоче-Крестьянской Красной Армии – В.Л.] в течение 20 лет и что признаваться мне не в чем. Тогда Засыпкин подскочил ко мне и стал кричать на меня, грубо ругаться, махать кулаками перед лицом и всячески издеваться надо мной. Видя, что это не помогает, он приказал поднять и вытянуть руки вверх и сделать в таком положении 1000 раз глубоких приседаний и считать вслух. Эту мучительную процедуру я проделал только 100 раз и, совершенно измученный, не мог не только продолжать, но и подняться с пола. Тогда Засыпкин подскочил ко мне с бранью и стал бить меня кулаками и ногами, заставляя подняться. Кое-как мне это удалось, и Засыпкин приказал мне продолжать приседания, но уже не до 1000, а до 1800 раз. Я смог сделать ещё только 20 приседаний и, окончательно измученный, не смог уже подняться с пола. В это время в кабинет вошёл Серяков, схватил меня за плечи, поднял и представил к стене, чтобы я не упал. После этого он стал издеваться надо мной, угрожать мне поломать все кости, и грубо требовать признания в моих преступлениях. Я категорически отказался от всякой клеветы на самого себя и на других. Тогда он начал уговаривать меня по-хорошему написать «признание» в том, что я был завербован бывшим командиром полка Погоняйло (арестов. в 1937 году) в антисоветский заговор, что я, в свою очередь, якобы, завербовал туда несколько человек командиров и занимался вредительством в боевой подготовке своего батальона. Я с негодованием ответил ему, что никогда никем ни в какой заговор завербован не был, никого не вербовал и вредительством не занимался, что может подтвердить командование полка, т.к. мой батальон был лучшим в части, как по боевой подготовке, так и по всем остальным видам. Серяков стал говорить о том, что мне необходимо написать «признание», что по обстановке так нужно, что другого выхода нет, а это улучшит моё положение в тюрьме, что потом во всём этом разберутся, и что нет ничего страшного поработать немного в лагерях. На все его уговоры я отвечал, что клеветать на себя и других не буду. Тогда Серяков подскочил ко мне и харкнул несколько раз мне в лицо. Когда я вынул платок и хотел вытереть лицо, он не позволил мне и кулаком сильно ударил мне по руке. После этого он ещё несколько раз плюнул мне в лицо, всё время спрашивая: «Будешь писать?» Я отказался. Тогда он набросился на меня и стал бешено избивать меня по голове, по груди и по животу. Несколько раз он прерывал избиение, пил воду и снова набрасывался на меня».
Воспоминания Гронского проливают свет на причину, по которой он себя оговорил.
«Меня так измотали все эти мытарства, что я еле держался на ногах. Подписал протокол. Что там насовали в дело после этого, я до сих пор не знаю».
Ну, что тут особенного? Всех ломали.
Снова обратимся к жалобе капитана Летинского.
«В конце концов я почувствовал, что от побоев начинаю терять сознание, мне стало всё совершенно безразлично, вспомнился Мерц, убитый на следствии, и я решил писать всё, что потребует Серяков, с тем, что на суде расскажу всю правду.
Я заявил Серякову, что согласен писать что угодно, и он сразу же прекратил меня избивать, усадил за столик, напоил газированной водой, дал закурить и успокоиться и положил передо мной бумагу и карандаш. Я сказал, что не знаю, о чём должен писать. Тогда Серяков подробно меня проинструктировал, что я должен написать о том, что меня бывший командир полка Погоняйло завербовал в заговор, обстоятельства вербовки, задания вредить в боевой подготовке, о том, что я в свою очередь завербовал ряд командиров, при чём Серяков подчеркнул, что фамилии надо писать тех, которые находится на воле. На это я снова возразил, что я никогда никого не вербовал и не буду втягивать в это дело невинных людей и клеветать на них. На это Серяков со словами: «Опять начинаешь?» сильно ударил меня кулаком по голове. Я больше не сопротивлялся и начал фантазировать, стараясь писать как можно правдоподобнее, чтобы не вызвать снова избиения. Несколько раз Серяков вносил поправки в мою писанину и заставлял переписывать. Когда я наконец уже под вечер кончил, Серяков отпустил меня в камеру, предупредив, что к ночи меня вызовет уполномоченный Злотов для окончательной отделки «показаний». В течении ночи Злотов заставил меня снова переписать, значительно расширить и дополнить написанное мною днём. Я снова фантазировал над всякими подробностями, выдумывая так, чтобы было похоже на правду. Потом Злотов напил меня чаем с булками и колбасой, сказал, что сам обработает мои «показания» и, как он выразился, «обострит углы» и перепечатает их на машинке в форме вопросов и ответов, а через день вызовет меня подписать их. 29 июня я был вызван в кабинет Серякова, где уже сидел, кроме него, Засыпкин, Злотов и прокурор IV стр. корпуса Мильцын. Я хотел здесь же заявить прокурору о том, что меня силой вынудили дать вымышленные показания, что всё, что я написал, неправда, но грозный взгляд на меня Серякова заставил меня отказаться от моего намерения. Мои выдуманные показания в обработке Злотова были им зачитаны вслух, после чего я подписал их. Присутствующий при этом прокурор не задал мне ни одного вопроса».
Сам же Гронский рассказывает:
«однажды я сидел в одиночке, когда в камеру втолкнули человека. В нем я с трудом узнал Григоровича — этого кудесника стали, одного из крупнейших в стране специалистов по металлургии.
— Как вы здесь?
Он мечется по камере:
— Я только что был на очной ставке со своими инженерами. Там и я и они сознались во вредительстве.
С Григоровичем мы сидели месяца полтора. Я все время убеждал его, что никакого вредительства он не совершал, а правильно проводил линию Политбюро и Совнаркома. Но Григорович, обработанный работниками НКВД, доказывал, что он на самом деле сознательно вредил народному хозяйству. Только спустя месяц он рассказал мне, что действительно оговорил и себя и других.
— Так откажитесь от своих показаний.
— Иван Михайлович, не могу! Как только подумаю, что мне вновь придется вернуться в Лефортово, кровь в жилах стынет! Пусть расстреляют, но пусть поскорее.
Я тогда потребовал вызова к следователю. Рассказал, что Григорович работал над очень важными вещами: сопротивлением материалов, бронированием, винтами для крейсеров. Я говорил, что его надо освободить или хотя бы создать ему условия для работы. Следователь меня расспрашивал, что-то писал. Я просил доложить обо всем руководству НКВД и ЦК, чего, конечно же, никто делать не стал. Григоровича через неделю после этого разговора от меня взяли. Какова была его дальнейшая судьба, мне не известно».
Григоровича, о котором рассказывает Гронский, звали Константин Петрович.
В 20-ых годах он участвовал в организации совершенно нового для страны производства «крылатого металла» — дюралюминия — для самолётов А. Н. Туполева и, в частности, спроектировал и построил на Кольчугинском заводе для плавки «кольчугалюминия» трёхтонную электропечь, позже участвовал в строительстве и вводе в эксплуатацию отечественных заводов ферросплавов — Челябинского (1931), Зестафонского (1934) и Запорожского (1934).
Журнал «Электрометаллургия» № 12, 2011 г. называет Григоровича «основоположником советской электрометаллургии».
Он был включён в список «активных участников контрреволюционных правотроцкистской, заговорщицкой и шпионской организаций» (всего 931 человек), представленный Сталину Берией и Вышинским, приговорён к расстрелу. Приговор приведён в исполнение 15 апреля 1939 года.
Наиболее прозорливые пыток и избиений избегали. Вот тому пример из воспоминаний Гронского.
«Ко мне в камеру посадили начальника КРО (контрразведывательный отдел. — С. Г.) Ленинграда майора Альтмана. Не один год проработавший в карательных органах, Альтман великолепно знал все методы дознания. Поэтому, когда его привели, он потребовал бумагу и сам на себя написал протокол допроса. Признал в этом протоколе все преступления, предусмотренные 58 статьей: и вредительство, и шпионаж, и террор. Он и меня уговаривал:
— Иван Михайлович, ну что вы маетесь, все равно же расстреляют, так вы напишите им, что они хотят, по крайней мере отстанут, не будут мучить».
Нечто особенное произошло с Гронским на суде.
«Что представляла собой Военная коллегия Верховного суда?
За кафедрой сидят три человека. Вас вводят.
— Фамилия, имя, отчество?.. Получили обвинительное заключение?.. Есть заявления?.. Хорошо, суд учтет.
Выводят. Проходит три—пять минут. Снова вводят. Зачитывают приговор. Все!
Мне дали на суде говорить — случай уникальный. Говорил я час двадцать минут. Я высмеивал показания, написанные на меня, издевался над следствием, доказывал полную свою невиновность перед родиной и партией. Причем я не услышал ни слова обвинения в мой адрес. Судьи молчали. Только один раз один из судей бросил реплику:
— Но вы же печатали “Заметки экономиста” Бухарина?
Председатель суда Ульрих оборвал:
— Он не только не печатал, но на следующий же день выступил против них.
Когда я кончил говорить, меня вывели. “Ну, — думаю, — сейчас все дело лопнет и я пойду на свободу. Ведь обвинений не было, а председатель суда меня вроде как даже поддержал”.
Я снова предстал перед судьями, и тот же Ульрих зачитал приговор:
— Пятнадцать лет заключения и пять лет поражения в правах.
Хоть я и был тогда очень слаб, но пришел в ярость:
— Скажите мне, пожалуйста, где я нахожусь?! Что это, суд или театр комедии?!
В это время солдаты скрутили мне руки и потащили вниз по лестнице на первый этаж.
— Смертник?
— Нет. Пятнадцать.
— Налево.
На этом суд кончился. Справедливый и милостивый!»
Военная коллегия верховного суда отправляла правосудие в отношении Гронского в 1939 году, когда девятый вал репрессий уже схлынул. Думаю, что именно поэтому она смогла устроить себе такое развлечение, как полуторачасовое заслушивание обвиняемого.
То, что похожим образом происходило судопроизводство в военных трибуналах рассказывает жалоба капитана Летинского.
«15 ноября того же года меня судили Военным Трибуналом БОВО [Белорусского Особого Военного Округа. – В. Л.]. Суд продолжался не более 20 минут. Я сказал суду всю правду по своему делу, как был арестован, как велось следствие, и как меня вынудили дать вымышленные показания. Но трибунал под председательством бригвоенюриста Лернера, не смотря ни на что, и не требуя никаких свидетельских показаний, приговорил меня к расстрелу».
Хождения по мукам Гронского отличается от большинства аналогичных случаев лишь тем, что попав в жернова репрессивной машины, он выбрался из нее живым.
«Сумасшествие. Люди теряли все, были в невменяемом состоянии, писали друг на друга черт знает что, а что не писали, то из них выколачивали. Вот так шла эта эпопея. Страшная! Жуткая! Кошмарная!»
Подводит итог своему повествованию Гронский.
Колоссальный масштаб, запредельная абсурдность, невероятная жестокость творимых расправ, находятся за рамками понимания. Мозг нормального человека противится верить в то, что такое могло быть. Ему (мозгу нормального человека) легче принять версию, что это выдумки либерастов, дерьмократов и прочих представителей «пятой колонны», короче: «врагов народа», что-то вроде американского сериала «Байки из склепа».
У нормального человека не может не вызвать скепсиса то, что председатель военной коллегии верховного суда Ульрих время от времени развлекался тем, что лично приводил в исполнение смертные приговоры, которые сам и выносил, видимо, чтобы снять стресс после трудового дня.
Кажется невероятным, что все образование Заместителя Председателя Верховного суда СССР Ивана Осиповича Матулевича, если быть точным – Матулявичуса, ограничивалось тремя классами городского училища.
Трудно поверить, что генерал Блохин, который в структуре ОГПУ-НКВД руководил работой палачей был награжден родиной семью боевыми орденами, что он и сам участвовал в расстрелах наиболее статусных осужденных к высшей мере, что по некоторым прикидкам количество лично им приведенных в исполнение смертных приговоров исчисляется тысячами.
Поверить в то, что он на работе обряжался в специально для него пошитый коричневый кожаный фартук и такие же кожаные перчатки, выше локтей практически невозможно. Это кажется эпизодом низкопробного фильма ужасов.
Реакция на это комментаторов не удивительна.
«Сказочник», «Полная чушь», «Я представляю, как он расстреливал из пистолета, что тот сильно нагревался. Наверное строчил очередями, а помощник рядом стоял с ,,пистолетной" лентой», «Автор! Какая кровь, если стреляли из пистолета? Она что, на 20 метров брызгала? Вы, наверное,оружие-то и в руках не держали, не стреляли? В Армии нужно было служить, а не по Кащенко бегать. Тогда бы такие глупости не писали - перчатки,фартук, кепка....», ну и так далее.
Невероятными кажутся и обстоятельства расстрела 161 политзаключенного Орловской тюрьмы в Медведевском лесу.
В статье «Страсти вокруг расстрела в Медведевском лесу» автора, именующего себя parenmisha, взял на себя труд провести разбор одной из публикаций на тему этого расстрела.
«Деревья, которые находились на месте будущего захоронения расстрелянных, - цитирует автор рецензии фрагмент статьи оппонентов - предварительно выкапывались с корнями, а после погребения тел, были посажены на свои места. Делалось это аккуратно, корешок к корешку. Причём с 11 сентября (день казни) до 3 октября включительно (захват немцами Орла) группа чекистов под видом грибников тщательно проверяла замаскированность захоронения».
Авторы представляют себе объём необходимых работ? – Не без сарказма задает себе и нам вопрос автор статьи. - Какая могила нужна для захоронения 170 человек? Это сколько человек нужно привлечь, чтобы такую яму вырыть? А как деревья выкапывались с комлем? И как без спецтехники такое провернуть? Нагнать народу, как на строительство египетской пирамиды? А как же секретность? Вот пусть авторы попробуют для примера пересадить хоть одну яблоню у себя на даче. И замаскировать следы пересадки «корешок к корешку». И для чего потом «проверять замаскированность захоронения», если замаскировали априори «аккуратно, корешок к корешку»?
«Демошиза», обогатив русский язык самопридуманным термином, подводит итог автор.
Поверить в историю с пересадкой деревьев трудно до невозможности. И с применением автором термина «шиза», если без приставки «демо», то хочется солидаризироваться.
Но, вот как быть с тем, что обсуждаемый эпизод – это почти дословная цитата из постановления о прекращении уголовного дела от 12 апреля 1990 года.
«Из пояснений Фирсанова (бывший начальник УНКВД по Орловской области) следует, что деревья, которые находились в лесу на месте захоронения, предварительно выкапывались с корнями, а после погребения расстрелянных были посажены на свои места. Вплоть до 3 октября 1941 г., т. е. захвата Орла немецко-фашистскими войсками, как отметил Фирсанов, им неоднократно направлялись на место расстрела подчиненные под видом грибников для проверки состояния места захоронения. По их докладам, обстановка на месте захоронения не нарушалась (т. 1, л. д. 274—281)».
Так что непонятно чем мотивированной выдумкой автора является только дурацкая фраза про «корешок к корешку».
Он же, Фирсанов показал на следствии (дословная цитата из постановления):
«Они препровождались в особую комнату, где специально подобранные лица из числа личного состава тюрьмы вкладывали в рот осужденному матерчатый кляп, завязывали его тряпкой, чтобы он не мог его вытолкнуть, и после этого объявляли о том, что он приговорен к высшей мере наказания — расстрелу. После этого приговоренного под руки выводили во двор тюрьмы и сажали в крытую машину с пуленепробиваемыми бортами...».
Понятно, что и «кляп», и «пуленепробиваемые борта машины» стали причиной еще одного всплеска сарказма, обильно приправленного, как водится, едкими ярлыками.
Да, правда принимает иногда такие причудливые формы, что становится больше похожа на ложь. Но от этого она не перестает быть правдой.