По мотивам покатушки по Приморскому шоссе. Продолжение цикла моих экспериментальных художественных рассказов.
Я знаю эти места лучше, чем линии на собственных ладонях. Сосны здесь растут, будто великаны, застывшие в танце — одни склонились к земле, цепляясь корнями за песчаные дюны, другие тянутся к небу, пронзая облака смолистыми макушками. Воздух напоён хвойной смолой, терпковатым ароматом мха и прохладной влагой Финского залива, смешанной с лёгким запахом водорослей, выброшенных на отмели. По ночам туман стелется по земле, как живое существо, пряча в своих складках следы старых троп.
Который раз сюда меня приводит мой новый велосипед — чёрный фикс с хромированной рамой, чьи колёса блестят, как мокрый асфальт после дождя. Он пока ещё не стал продолжением меня, но уже перестал быть чужаком. Раньше я на таких не ездил. Ни передач, ни тормозов, только недоверчивое скольжение педалей под кедами и вопрос: насколько далеко можно зайти, если крутить их до упора, пока резина не завизжит на поворотах? Я купил его всего неделю назад, и теперь каждую ночь проверяю, как сталь отзывается на скорость — не фальшивит ли сварка, не дрожит ли руль, когда ветер бьёт в лицо.
Выбор пал на велопешеходную дорожку вдоль Приморского шоссе. Днём там толкаются мамы с колясками и пенсионеры, но к полуночи пространство пустеет, превращаясь в чёрную ленту, окаймлённую соснами. Гул шоссе висит сбоку и чуть выше, нависая над моим маршрутом, словно слепень, жужжащий над ухом. Чаще я езжу там, вдоль трассы, чтобы не кошмарить пешеходов, но сейчас чувствую, что мне не стоит нырять в этот опасный уже для меня поток, пока новый велосипед не перестанет казаться чужим. Всё ещё боюсь, что в критический момент пальцы забудут, где искать несуществующие тормоза.
И вот мои растрёпанные волосы колышутся под ветром, словно пытаются улететь в темноту, а чёрная футболка с названием какой-то группы, намертво запутанным колючим трудночитаемым шрифтом, сливается с ночью, оставляя на виду лишь бледные пятна рук, впившихся в руль. Сосны по краям дорожки шепчут что-то о временах, когда здесь бродили лоси, а не замороченные типы на фиксах вроде меня, но я их не слушаю. Слушаю только, как шестерни поют монотонную песню, и думаю, что скоро — очень скоро — перестану замечать, где кончаюсь я и начинается блестящий механизм, рвущийся вперёд.
Но за последние дни что-то на Приморском шоссе изменилось и игнорировать это было уже невозможно.
Сначала я списал всё на совпадение и банальную необходимость в ремонте и уборке дороги: яма у поворота к железнодорожной станции, битое стекло возле ручья с ледяной водой, гвозди, рассыпанные там, где асфальт сливался с грунтовкой. Потом заметил закономерность — новые ловушки появлялись каждую ночь и будто прямо на моих глазах, словно дорожка сама пыталась меня остановить. Местные рыбаки, что ночевали у костров, бормотали о «лесной проказнице». Правда, мне было неинтересно слушать их, очевидно, пьяные наблюдения, так что в итоге я просто стремительно катился прочь от этих странных разговоров.
Пока и сам не встретил её.
Это случилось на изгибе дороги, где вековые сосны, словно древние стражи, смыкали свои кроны в высокую арку, напоминающую портал в другой мир. Сумрак белой ночи, пробиваясь сквозь игольчатый полог, дробился на тысячи синеватых бликов, ложащихся на асфальтированную дорожку. Где-то вдалеке, за стеной деревьев, слышался тихий плеск воды — то ли ручей, то ли залив шептался с берегом. Тени сосен тянулись длинными полосами, переплетаясь между собой, будто рисуя на земле тайные знаки.
И вот, в этом полумраке, где граница между светом и тьмой казалась особенно зыбкой, из тени вышла Кикимора.
Она была то ли очень странной миниатюрной женщиной, то ли ожившим сплетением корней и мха. Её волосы — чёрные пряди, перевитые сухими стеблями папоротника — шевелились, будто живые. Лицо, бледное, как берёзовая кора, искажала усмешка. Платье из паутины и опавших листьев шуршало при каждом движении, а пальцы, длинные и узловатые, перебирали ожерелье из еловых шишек.
— Ну что, железный жук, — голос её звенел, как лёд, трескающийся под тяжестью шагов, — опять ломаешь мой лес?
Пришлось резко затормозить — ноги упёрлись в педали, заставив их замереть, а затем с силой потянули назад, словно пытаясь остановить саму скорость. Велосипед взвыл, как раненый зверь, заднее колесо заскользило по асфальту, оставляя за собой чёрный след, а в воздухе повис едкий запах горелой резины. Руль дёрнулся в руках, будто живое существо, пытающееся вырваться, но я сжал его крепче, чувствуя, как вся инерция ударила в ноги, словно невидимая волна, пытающаяся сбить с пути.
— Твои это проделки? — я кивнул на свежую яму, заполненную осколками бутылок, едва переведя дыхание.
— Мои, не мои… — Кикимора сделала шаг вперёд, и асфальт под её ногами ожил, расцветая ядовито-лиловыми колокольчиками, будто сама дорога подчинялась её воле. — Ты думаешь, твои колёса имеют право давить то, что старше твоих прадедов? Здесь, где теперь асфальт, когда-то шумело море. Тропы помнят песни Велламо, когда она убаюкивала волны, и заклинания Ахти, усмирявшего штормы. А ещё они помнят лосей, что уже не так давно спокойно бродили меж сосен, как древние стражи. А ты — жужжишь, как слепой шмель.
— Это всего лишь дорожка, — процедил я, чувствуя, как гнев медленно поднимается по спине горячей волной, но в то же время где-то глубоко внутри понимая, что она права. Даже сочувствуя. Словно две части меня спорили друг с другом: одна кричала, что это просто асфальт, кусок дороги, а другая шептала, что под ним — память о чём-то большем. — Для удобства людей.
— Для людей, — Кикимора засмеялась, и её смех был похож на треск сухих веток под ногами. С сосен посыпались шишки, и одна ударила меня по плечу, будто укор. — Люди забыли, как слушать лес. Забыли, как благодарить. Теперь платите.
Она щёлкнула пальцами — звук был резким, как удар хлыста, — и из земли, прямо сквозь трещины в асфальте, выросли стебли крапивы. Они тянулись вверх, будто змеи, обвивая колёса моего велосипеда, цепляясь за спицы, за раму. Я дёрнул руль, пытаясь вырваться, но фикс, обычно лёгкий и послушный, будто врос в землю. Крапива жгла руки, оставляя на коже красные полосы, а запах свежей зелени смешивался с едким дымом горелой резины. Вот уж не думал, что покрышкам достанется не только от торможения, но и от крапивы.
— Отпусти.
— Или что? — Кикимора наклонилась, и её дыхание обдало меня волной холода, смешанного с запахами сырости и гниющих ягод, будто из глубины веков доносился аромат забытого леса. — Позовёшь своих дружков-асфальтоукладчиков? Они ведь так любят заливать мою землю своим чёрным ядом.
— Что тебе надо? — спросил я, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.
— Игру, — прошипела она. — Ты объезжаешь все мои ловушки до рассвета — я ухожу. Нет — твой блестящий жук станет моим троном. А ты… — Она провела холодным пальцем по моей щеке, и на коже осталась тонкая царапина, будто от когтя невидимой кошки, — будешь гнить под корнями, как те, кто был до тебя. Их кости до сих пор шепчут мне по ночам.
Мне не нужно было смотреть на часы, чтобы знать, что до рассвета осталось меньше часа. Насколько меньше — уже другой вопрос. Мне не хотелось думать о возможной ошибке в подсчете времени, расстояния и тем более — о своей предельной скорости. Я же не велогонщик. Но вызов — так вызов.
— Давай.
Кикимора рассыпалась в туман, и дорога ожила. Гонка началась.
Первая ловушка ждала у моста через ручей, где вода пахла илом и ржавыми трубами. Асфальт провалился, обнажив арматуры — острые, как клыки вымершего зверя. Я рванул вперёд, чувствуя, как мышцы бёдер наливаются огнём. Велосипед взлетел на край ямы, и в этот миг железо прогнулось, превратившись в побеги иван-чая, цепляющиеся за спицы.
— Неплохо, — эхом донеслось из чащи. — Но это только начало.
Вторая ловушка обрушилась с неба. Сосны согнулись, швырнув в меня шишками размером с кулак. Они взрывались у колёс, будто гранаты, разлетаясь семенами и иголками. Я пригнулся к рулю и несколько шишек поколотили меня по спине, оставив синяки, но я только сильнее вжал педали.
— Дерзок, как ворон! — зашипело эхо.
Третья ловушка была хитрее: битое стекло, рассыпанное на повороте, где дорога сужалась между двумя соснами. Кикимора нашептала ветру — и стёкла взметнулись в воздух, образуя смерч из бритвенных граней.
— Слабо, железный жук?
Я вжался в руль. Рама, лёгкая и злая, рванула вперёд. Колёса завыли, разрезая воздух, а стёкла, коснувшись спиц, рассыпались в искры. Они падали на землю, превращаясь в россыпь люминесцентных мотыльков.
— Червь упрямый! — завопила Кикимора, и лес задрожал.
Четвёртая ловушка встала каменным валом. Из земли выросли валуны, покрытые лишайником, будто их вытолкнул сам Хийси — древний дух леса. Я лавировал между ними, едва не задев плечом мшистые глыбы. Одна из них, скрипя, покатилась следом, но разбилась о дорогу и рассыпалась гравием.
— Ловок, как горностай! — прозвучало из тумана.
Дальше асфальт почернел, став липким и вязким, будто кипящая смола. Из трещин потянулись корни осоки, обвивая раму. Я рванул к обочине, где покрытие ещё держалось, но иглы сухого куста шиповника на этом пути впились мне в голые икры. Неприятно, конечно, но терпимо.
— Увёртлив, как лиса, — проворчало эхо.
Шестая ловушка заставила мир замолкнуть. Я слушал только стук сердца, бьющегося в такт вращению колёс. Один пропущенный ритм — и педали с колёсами так и стремились крутиться в обратную сторону. Скорость начала падать. Но я сжал зубы и вспомнил, как ветер свистит в ушах, вспомнил музыку, под которую люблю гонять по городу, и педали снова запели.
— Надо же, не глух, как пень! — взвыла Кикимора.
У развилки, где асфальт сливался с грунтовкой, дорогу перегородила уже целая изгородь из шиповника. Колючки, толще гвоздей, тянулись к колёсам. Я рванул вдоль края, почти касаясь кювета, и шипы расцвели жёлтыми звёздами пижмы, горькими и ядовитыми, но такими мягкими.
— Крепок, как скала!
Следующая ловушка развернула передо мной зеркало. Асфальт стал гладким, как лёд, отражая редкие звёзды и моё же лицо — измождённое, в поту. В отражении мелькнули прошлые падения: сломанная ключица, разбитый велосипед, опасные ситуации на дорогах города. Тряхнул головой — и зеркало треснуло, превратившись в лужи, где плавали головастики.
— Может и не слаб духом! Но доколе! — засмеялась Кикимора.
Девятая ловушка ждала там, где лес плотно обступил дорогу. Корни черники и вереска сплелись над асфальтом, образуя сеть со светящимися узлами. Между ними копошились тени с глазами, будто гадюки. Я зажмурился — и рванул сквозь паутину. Корни расползлись в мох, а тени рассыпались стаей ворон.
— Упрям, как камень!
Десятая ловушка разожгла фантомный лесной пожар. Впереди полыхало пламя, но я быстро смекнул, что оно холодное и бездымное. Я врезался в него, и «огонь» обернулся росой на коже, а дорога за ним покрылась инеем, блестящим, как алмазная крошка.
— А вот и слеп, как крот!
Дальше у автомобильной заправки мне показались какие-то ржавые трубы. Сначала они торчали из земли, как копья. Но Кикимора свистнула — и они закрутились спиралями. Я прыгнул на заднее колесо, ловко проскользнув меж них и оставив на металле царапины-руны.
— ДО-ВО-ЛЬ-НО! — её крик разорвал воздух.
Но я был уже близок к финишу. Дорога вела к небоскребу Лахта-центра и я даже не столько предчувствовал, сколько откуда-то наверняка знал, что там моя новая знакомая уже невластна. Там начинается мегаполис и действуют совсем другие правила, совсем другие силы. А вот какая уже ловушка по счёту я понятия не имел, давно сбился. Но таки впереди была двенадцатая — и она оказалась последней. Тротуар треснул, и из щелей выползли тени — чёрные, как смоль, своими контурами напоминающие разъяренную стаю волков. Они цеплялись за спицы, но я уже не сбавлял ход, а лишь спрыгнул на проезжую часть и перестроился в левую полосу. Следуя за мной, они врезались в проезжающий мимо автомобиль и тут же рассыпались в пепел. Водила, который сначала чуть не сбил меня, а потом еще и с какой-то чертовщиной столкнулся, видно, так от происходящего оторопел, что зажал гудок, уже оказавшись далеко впереди.
— Ты… ты всё ломаешь! — Кикимора возникла передо мной. Её платье теперь полыхало осенними красками, а в глазах плясали молнии.
— Я еду, — крикнул я, сворачивая к небоскрёбу, чьи стекла уже отсвечивали первым розовым заревом. — Это всё, что я умею.
Мы неслись к финалу — площади, где шоссе переходило в городскую набережную. Кикимора, превратившись в вихрь из листьев и шипов, пыталась нагнать меня, но я уже видел первые лучи солнца, цеплявшиеся за шпиль Лахты.
— Ты не победил, железный жук! — завизжала она, хватая меня за плечо. Её пальцы впились в кожу, оставляя следы, похожие на узоры инея. — Лес всё равно выплюнет ваши города, как кость!
Я представил себя спринтующим велогонщиком и рванул вперёд, вжавшись в руль. Фикс взлетел на поребрик, разделяющий проезжую часть от новенькой велодорожки, и в этот миг солнце коснулось горизонта, разливаясь по асфальту жидким золотом.
Рассвет.
Кикимора застыла, как коряга, покрытая мхом и лишайником. Её глаза потускнели, став просто дуплами, где тут же поселились муравьи.
— Ты выиграл, — проскрипела она, и её голос стал похож на скрип старой сосны. — Но помни: асфальт — это струп на ране земли. Он отпадёт, и гной хлынет рекой.
Я остановился, плавно снизив скорость, и слез с велосипеда. На руле, где раньше была царапина, теперь красовалась веточка черёмухи. Вместо цветов или ягод на ней висели капли росы — словно слёзы, которые не решились упасть.
С тех пор ловушки исчезли. Иногда, проезжая по Приморскому шоссе, я слышу смех — то ли Кикиморы, то ли самого леса, который учится новым трюкам. На обочинах появляются узоры из шишек, будто он тренируется плести петли. Езду на фиксе я, кстати, окончательно освоил. И на нём теперь, если приглядеться, спицы временами мерцают то зелёным, то розовым, то золотым — словно в них застыли искры того безумного рассвета.