Таня умерла в машине скорой помощи. Дорогу подновили еще в прошлом году, машина неслась споро. Горячка сразила молодую женщину накануне вечером, пунцовое лицо страдальчески корчилось, руки отяжелели. Над телом больной супруги, тихо чертыхаясь, хлопотал Олег: предлагал попить, гладил лоб, метался из кухни в комнату, суетливо возился за рабочим столом, елозя взглядом в мониторе компьютера. "Олежа не ругайся. Мне уже легче. Иконы висят в комнате. Не надо".
В окно прилетел плохо собранный снежный комок. Он развалился на рыхлые иероглифы, сполз по стеклу, оставляя в точке удара змеистые отметины. Довольный гогот удалялся в сторону сугробистого всхолмия, где долгое время работала единственная на всю деревню ферма. Ее закрыли несколько лет назад. Олег подбежал к окну, отворил форточку и зарычал: "Я вам бошки поотверчу!". Детский ор, будто ошпаренный угрозой Олега, усилился на секунду, приподнялся до нервного дисканта, прогремел на всю округу, вскарабкался на самую верхушку древнего вяза - самого высокого дерева в Большаково - и сгинул.
"Таня, они уже едут" - просительно, чуть сдавленно загомонил Олег. "Нормально все!". Длинные тени осин поглаживали обои, высветленные уличным фонарем. Он дрябло звенел, проливаясь дробной перкуссией, словно ругался на то, что просто так озаряет мощными лампами безлюдный проулок.
На полу горела настольная лампа.
"Едут, родной, знаю что едут", - прошептала Татьяна. "Только плохо что закрыли медпункт. Уже бы приехали, мы бы им чай сделали. Сделала бы пло.... Плов. Ты... Ты купил урюк?"
Похоже на помрачение. Татьяна шевелила кистью левой руки. Указательный палец настойчиво протыкал сизый полумрак комнаты. Олег на секунду представил, что жена хочет подсказать ему, где нужно искать урюк. Но тут же осадил себя за подобные мысли - неподобающие и не прилаживающиеся к моменту.
Они поженились год назад. Она работала акушеркой в роддоме. Попала под сокращение. Местные чиновники решили закрыть родильное отделение. "Деревянный дом не соответствует современным нормам" - перед камерами выступал серьезный высокий господин в клетчатом пиджаке. Вокруг него терлись журналисты. Одна дама с диктофоном брезгливо озиралась на информационные плакаты, прибитые к стенам учреждения еще в прошлом веке. "У нас оптимизация! Будет современный центр. На всю область хватит!" Господин в клетчатом пиджаке замахал ладонями, отбрехивающим жестом давая понять: комментариев больше не будет!
Полной седовласой женщине, семенящей в потемках коридора, он бросил: "Графира Ильинична?! Вы вместо того, чтобы приглашать журналистов из Москвы и жаловаться, маски бы всем выдали! Где маски! Тут у вас младенцы! На дворе 2013 год, а у вас даже элементарных средств защиты не имеется!"
Сердце приземистого здания - просторная палата о семи окнах, размещалось на первом этаже. В трех прозрачных боксах шевелились груднички. Три пластиковых короба с подведенными трубками пустовали. У одного из них копошилась с бумагами Татьяна Ионова - студентка медицинского училища. Глафира Ильинична влетела в помещение. Закрыла за собой дверь. "Танюш, сволочей этих с камерами не впускай? Они тут хозяевами стали. Штурмуют нас. Сдюжим ли в этот раз? Пиджак заявился со своей свитой". Вся она осунулась, превратилась в таящую свечу из парафина. Рухнула на стул. "Танюш. Ничего. В девяностые справились, сейчас и подавно". Графира Ильинична снялась со стула, засеменила к первому прозрачному боксу. "Ишь какой ковбой! Пирожок Маруськин".
Татьяна хорошо запомнила тот вечер, мирную осаду, наделавшую много шума. Прогресс отсекал лишнее. Врывался на полном ходу, тормошил привычный уклад. Вечером она пересказала Олегу всю ту историю. "Они прям бредят этой своей оптимизацией! Чокнуться! Меня рожали где? Там и рожали. Да, без примочек. И что? Все же нормально сложилась. Даже замуж вышла" - улыбчиво смакуя последнюю фразу размышляла Татьяна Ионова. К новой фамилии она еще не привыкла. Олег аккуратно выпалывал алюминиевой вилкой пригоревший лук. "Может, обойдется?" - ответил не глядя на супругу. "Там же не только рожают, но и помощь оказывают, когда что срочное!"
Через три месяца огни единственного на шесть сел роддома погасли насовсем. Изба, где в год рождалось шестьдесят человек, сморщилась, усохла, пошла пятнами.
"Танюш. Графира Ильинична сказала, что нужно пить больше! Пожалуйста, проснись? А? Любовь!" Олег стоял на коленях, чтобы лучше слышать дыхание родного человека. "Хочешь, я плов сделаю. Урюк я достану! Самый свежий. Ты хоть кивни, а?" - Олег аккуратно примостил свою ладонь в побелевшую лодочку жены.
Врачи приехали через четыре часа. Хотели ставить капельницу. Совещались. Решили везти в больницу. Сорок километров. "Мужчина, раскисать вам нельзя! Все успеем".
Долгая стоянка у железнодорожного переезда. Товарняк, будто выгуливался, а не спешил на разгрузку-погрузку. Пузатые цистерны облизывало синеватое свечение от мигалки. Карета скорой помощи увязла. В окна и двери машины била твердая снежная крупка.
В кабину постучали. "Гена. Она в бреду. Тяжелая. Не довезем". Насупленный пожилой мужик приподнял здоровенные лапища, оголив матерчатую дугу водительской баранки, протянул ими в сторону лобовухи. Вдали неторопливым металлическим слизнем полз, громыхая и откашливаясь от назойливой метели, товарняк. "Не вертолет" - заключил Геннадий. "Как я тебе его перепрыгну?!" - буркнул в довесок.
На кушетке, в салоне, напоминающим просторную белоснежную ракушку, спала Татьяна. Ей снилось, что Олег где-то рядом. Улыбается, беспрестанно оглядывается: "Смотри, какое солнце я нашел, зай!"