Подробно рассказал про свою биатлонную карьеру.
В январе легендарный биатлонист Александр Тихонов стал героем рубрики "Разговор по пятницам" и дал большое интервью Юрию Голышаку и Александру Кружкову. И, в частности, рассказал о своей выдающейся спортивной карьере.
Вещий сон
— Вас об аресте предупреждали — но за границу не уехали. Жалеете?
— Я очень крепкой натуры, никогда ни о чем не жалею. Я человек верующий! Показать молитвослов?
— Покажите.
— Вот. Всегда с собой. Утренняя, вечерняя молитва — без пропусков. Меня в малолетстве выходила бабушка Устинья. Только ее заслуга — иначе умер бы. Использовала лечебные травы, разводила мумие. Я же родился не просто хилым — до трех лет не ходил! Вдобавок дома на меня кипящий котел опрокинулся. Год и семь месяцев провел в деревенской больнице.
— Как мама-то ваша выдержала?
— Мама была неопытная. Ей посоветовали барсучье сало. Оно дико соленое. Начала меня мазать — я орал как зарезанный. Бабушка все у нее отобрала. Завернула меня, новорожденного, отнесла в церковь. Батюшка специально открыл. Окунули, покрестили... Я к чему говорю?
— К тому, что все в Божьих руках?
— Вот именно! Что в моей судьбе происходило — все мое.
— Тюрьма подарила какие-то привычки? Чему-то научились?
— Нет. Чему там можно научиться?!
— Например, засыпать на холоде.
— Это я и так умел! Запросто! Как и спать при свете. Еще в юношах задался целью — научиться. Многие товарищи по команде жаловались: «Вот, шум, не могу заснуть...» А я должен был себя подвести к старту свежим. Чтобы хоть камни с неба.
— Ну и как научились?
— Выигрываю соревнования, дарят мне рижский приемник «Селга». Ставлю на ночь рядом — день, другой, третий. Потом решил — бубнит он слишком тихо. Купил будильник, спал под него. Все должно быть подчинено победе!
— Вы великолепны.
— Так себя и приучил. Сажусь в автобус, еду на старт чемпионата мира. Соперники ерзают, переживают. А я головой прислоняюсь к окошку — и сплю!
— Мало кому такое удавалось.
— В 1969-м в польском Закопане выиграл первый свой чемпионат мира. Жил в номере с Колей Пузановым. Он парень здоровенный, но мандражист жуткий. Это самый страшный недостаток для спортсмена! Всю ночь ворочается, кряхтит...
— Вы и при таком соседе засыпали?
— Если человек долго не употребляет алкоголь, организм начинает спирт вырабатывать сам. В микродозах. Но я до этого не доводил. Открыл шампанское. Налил стакан — выпил. Потом второй. Меня будто размазало!
— Что-то похожее нам советовал великий борец Балбошин: «Не можешь заснуть на Олимпиаде — выпей бутылку шампанского!»
— Глубокий сон — восстановление, фантастическое накопление энергии. Я это все изучал! Утром долго трясли за плечо, кое-как добудились. Перед стартом даже не чувствовал, что у меня есть соперники. Норвежец Магнар Сольберг разве мне конкурент?
— Не конкурент?
— Позади три рубежа, подходим к четвертому. Хоть у Сольберга ни секунды не отыграл, все было под контролем. Я современной молодежи говорю — но меня никто не слушает...
— Что говорите? Может, сейчас послушают.
— Нельзя бросаться со старта!
— А как надо?
— Дай разогреться мотору, чтобы дыхание нормализовалось. Я на старте уступал до 20 секунд — а на финише выигрывал по три-четыре минуты. Однажды было 4,45! Я спокойно добавлял, добавлял, добавлял. У меня ж объем легких 7200. Это как у двухметрового пловца. Я под водой держался 4,27!
— Такого быть не может.
— Было же! Есть свидетели!
— Мы потрясены.
— Искатели жемчуга выдерживают около трех с половиной минут. Когда в армию призвали, поселили во Дворце спорта. Ночью бассейн для меня оставляли открытым. Так я брал 15-килограммовый блин от штанги — и на дно.
— Ну и как вам?
— Давление внизу страшное. Но постепенно до ста погружений довел. Прочитал, что с кровью в это время происходит. Так и выучился.
— Да вы человек из стали.
— А плечевой пояс у меня какой был? О-го-го! Развил в детстве, когда с братом дрова колол, деньги зарабатывал.
Так вот, про Закопане. Остается метров 50. Крутой подъем. Пока все «елочкой» поднимаются — я напрямую. У Привалова, главного тренера сборной, глаза на лоб. Внизу поворот. Думаю — лишь бы там никто не попался. Гляжу — японец идет, но подтормаживает. Кричу ему: «Хоп-хоп!» Делает вид, что не понимает. Обхожу слева, под локоток его — и откидываю, он улетает!
— Так и финишировали?
— Как финишировал — не помню. Сразу на колени рухнул. До этого-то у меня сон был!
— Вещий?
— Понимайте как хотите. Приезжаю в Новосибирск, нажимаю звонок. Жена открывает — а у меня две золотые медали. А здесь очухался, смотрю на табло — моей фамилии нет. Показывают, что Сафин выиграл. Да-а, думаю, сон-то не в руку. Тут подходит поляк: «Саша, ты победил!» Вижу — фамилия Сафина опускается ниже, а моя на самом верху!
— Зазор крошечный?
— 2,8 секунды. Вот пожалей я себя чуть-чуть — и все, второй. Сольберг после этой гонки закончил карьеру.
— Почему вы норвежцев не любите?
— Вторых таких скупердяев на свете нет. Особенный кайф их обыгрывать!
Сломанная лыжа
— Вы ведь самоучка?
— Да, у меня не было ни тренера, ни детской спортивной школы. Шесть классов образования. Просыпаюсь от плача — это мать качает третьего. Ребенок плачет, она. Вскакиваю, помогаю, сам начинаю качать...
В седьмой класс ходил два дня. Потом отцу говорю: «Все, больше в школу не пойду». В 12 лет устроился учеником токаря в автохозяйство. Сразу себя проявил. У директора на мотоцикле Иж-56 лопнул цилиндрик заднего амортизатора. Довольно сложная деталь. Мастер мой мучился-мучился, а я, как у Есенина, — «подсмотрел ребяческим оком». Ночью залез через форточку в цех, включил лампу и за ночь выточил. Лег в углу, фуфайкой накрылся.
— И?
— Мастер так меня и застал: «Ты что здесь делаешь?!» Протягиваю амортизатор. Проверяет — все работает. Мне дают разряд и 60 рублей оклад. Наравне с мамой.
Через полтора года поехал учиться в школу ФЗО. К выпускным экзаменам уже вовсю тренировался, соревнования выигрывал. Причем на самых простых лыжах и с тяжелыми, дюралевыми палками опережал тех, у кого палки камышовые, а лыжи «Ярвинен». Шапочка у меня была самодельная, из старого рукава. Сам помпон пришивал. Соперников обходил по сугробам, лыжню не просил: вж-ж-их!
Как-то проиграл Силаеву 22 секунды. У него дом сгорел — и тренер выправил новое свидетельство о рождении. Сделал парня на три года моложе. Для юношей разница колоссальная!
— Еще бы.
— В эстафете я показал лучшее время, а в индивидуалке поздно начал финишировать. Иначе тоже победил бы. Вот сидим, Силаев усмехается: «Ты у меня выиграл две секунды, а я у тебя 22!» «Ничего, — отвечаю. — Придет мое время, не переживай».
— Почему на Олимпиадах у вас четыре золота в эстафете — и ни одного в личном зачете?
— Есть в этом что-то мистическое... В 1968-м накануне вылета в Гренобль я ночевал дома у Привалова. Дернул же меня черт залезть в сервант, взять его серебряную медаль, завоеванную как раз в индивидуалке на Играх 1964-го, и надеть на себя. Всё, приговор! Если из Гренобля вернулся с серебром в личке, то в дальнейшем даже в призеры не попадал.
— Из олимпийских поражений — самое обидное?
— В Инсбруке, в 1976-м. Лидировал с отрывом 2.47. Подхожу на четвертый рубеж и понимаю — катастрофа! Вообще мишень не вижу! Пять промахов — и привет.
— В давнем интервью вы свои ощущения описывали так: «Есть понятие — «стрелял в медаль». Полностью мой случай. Я считал, что уже выиграл, слишком рано убедил себя в этом, и Бог наказал».
— Ну а что я должен был тогда ответить? Что взял у Привалова медаль и на шею нацепил? Чтобы меня еще и за это сожрали?
— Объясните, как стрелок с вашим опытом мог пять промахов допустить?
— Говорю же — мишень не видел. Перед глазами все как в тумане. Я и сегодня уверен: в Инсбруке выиграл бы вчистую, если бы не примерил приваловскую медаль. Посмотрев на нее, Всевышний решил, что с меня и серебра достаточно.
— В 1972-м эстафета в Саппоро тоже сложилась драматично.
— Я стартовал первым. После двух штрафных кругов бросился в погоню за лидерами. Опять же за счет мощного плечевого пояса так оттолкнулся правой, что попал лыжей глубоко в снег. Треск — и она ломается, носок отлетает!
— Сколько ж вы на одной лыже бежали?
— Метров триста. Неудобно, нога проваливается... Тут навстречу катится старый знакомый — Дитер Шпеер из сборной ГДР. Готовится к третьему этапу. Ору: «Дитер, лыжу!» Бросает.
— Молодец какой.
— Крепление не совсем подошло, но хоть что-то. До наших доковылял. А они стоят, загорают. Кричу Ковалеву, запасному: «Гена, лыжу!» Ну и вперед, сокращать разрыв.
— Если бы Шпеер свою не отдал — золота в эстафете нам не видать?
— Почему? До Ковалева мне оставалось метров сто, кое-как дотянул бы. А в Сафине и Маматове вообще сомнений не было. Оба отстрелялись без промаха и развили такую скорость, что финнам, занявшим второе место, «привезли» почти три минуты! После награждения один из наших руководителей, генерал, сказал мне: «Благодари ребят, что сделали тебя двукратным олимпийским чемпионом».
— А вы?
— Ну, за мной-то не заржавеет, ответил, глядя прямо в глаза: «Я вас за серость прощаю». Но больше первый этап не бегал. Маматов завершил карьеру, и я сменил его в качестве финишера.
Павлов
— Со Шпеером-то где успели сблизиться?
— Между сборными СССР и ГДР всегда были теплые отношения, мы часто вместе тренировались. Летом 1971-го он прилетал к нам с Маматовым в Новосибирск. В тот год Дитер женился и решил с супругой в наших краях погостить. Я даже имя ее помню — Марлис.
— Не тогда ли вы ему ружье подарили?
— Не ружье — ореховое ложе для винтовки. Шпеер увидел мое, попросил такое же. Себе-то я в Ижевске заказывал, а для него сам в мастерской вытачивал.
— После чего на чемпионате мира Шпеер вас в личной гонке и обыграл.
— Моя вина. Сначала Привалов на последнем рубеже, глядя в трубу, перепутал мишени. В те годы не было электронных табло, датчиков, мы на тренеров ориентировались. Я отстрелялся — и слышу: «Один в «молоко»! Все, шансов нет». И я, дурак, бросил весла. Покатил к финишу, не особо напрягаясь. Проиграл Шпееру секунд 20. Да я бы минуту ему «привез», если бы включился на полную катушку!
— Обидно.
— Тоже урок. С того момента понял, что нельзя давать на дистанции слабину, что бы тебе ни советовали. Всегда нужно бороться до конца. Привалова же после гонки спросил: «Где вы промах-то увидели?»
— Что ответил?
— Чушь какую-то: «Муха села на мишень». Ага, муха. В 15-градусный мороз...
Если меня признали лучшим биатлонистом ХХ века, то Привалова — лучшим тренером. Но после того, как наша плеяда сошла, у Александра Васильевича успехи закончились. При встрече так ему и сказал: «Нет в команде Сафина, Маматова, Тихонова — и где тренерский гений?» А вы знаете, с кого в нашей сборной начались индивидуальные планы подготовки?
— С вас?
— Да! Говорил тренерам: «Я — мастер спорта по легкой атлетике. А у Маматова — третий разряд. Как же можно давать нам одинаковую нагрузку?» Я и на зарядку рано утром не ходил.
— Почему?
— От нее в это время никакой пользы. Утренний сон — самый дорогой, самый качественный. Но чтобы с зарядкой от меня отвязались, пришлось до Павлова дойти.
— Председателя Спорткомитета?
— Да. Вы напомните, я расскажу, как виделся с ним незадолго до смерти. А тогда Сергею Павловичу объяснил, почему всегда был сторонником индивидуального подхода: «Смотрите, я холерик, ложусь поздно. На сборе в комнате живу один — так моим товарищам комфортнее». Хотя периодически, когда некуда было селить массажиста, его ко мне отправляли. Он с утра до вечера курил «Беломор», еще и храпел жутко.
— Замечательный сосед.
— Но мне было по фигу. Я же говорил — приучил себя засыпать в любых условиях. Ну а Павлов к моим доводам прислушался, распорядился: «Тихонова не трогать. Раз все выигрывает, пусть готовится по своему графику».
Приезжаю на сбор в Раубичи. Никто меня на зарядку не будит. Перед завтраком выхожу на улицу, там наши какие-то упражнения выполняют, рядом лыжники разминаются, конькобежцы. Посматривают с упреком. Говорю: «Ребята, не это главное в спорте высших достижений». «А что главное?» — спрашивает Евгений Гришин.
— Легенда коньков, четырехкратный олимпийский чемпион.
— Да. По прозвищу Сэр. На которое дико обижался. Я встаю на парапетик, все взгляды на меня — уже знают, Тихонов обязательно что-нибудь отмочит. Поворачиваюсь к Гришину: «Евгений Романович, самое главное — одно движение отработать. Поднимаешься на пьедестал. Улыбочка, кисти расслаблены — и дальше вот так, приветствуя зрителей, влево-вправо...» Начинаю рукой помахивать.
— Смешно. Вы про Павлова просили напомнить.
— Он всегда ко мне по-доброму относился, в 1980-м в Лейк-Плэсиде доверил нести флаг на церемонии открытия. Правда, потом пообещал взять на должность гостренера и дать трехкомнатную квартиру в Москве. Но приглашения не последовало.
Когда Советский Союз развалился, я уже был состоятельным человеком, решил Сергея Павловича разыскать. Сначала до сына добрался. Тот плечами пожал: «Не знаю, где живет».
— Реально не знал?
— Ну, так ответил. Может, от обиды. С его матерью Павлов годы спустя развелся, женился на секретарше. В конце концов, достал я адрес. Приезжаю. Хрущевка на юго-западе Москвы. Дверь открывает супруга. Вскрикивает: «Сашенька...» И в слезы.
Появляется Павлов. Худо-о-ой! Обнимает, садимся на кухне чай пить. Говорит: «Уже полтора года никто не заходит, да и звонят редко. Забыли! У меня онкология, пенсия мизерная, даже на обезболивающее денег нет». Я вытаскиваю из портмоне пять тысяч долларов — все, что с собой было. Кладу на стол. Павлов опускает глаза: «Саша, я перед тобой виноват. После Олимпиады ко мне пришли тренеры — Привалов, Иерусалимский, Мелихов, Раменский, Новиков. Столько гадостей про тебя наговорили. Я поверил и вызывать в Москву не рискнул».
— За что они так с вами?
— Боялись, что их место займу. А Павлову ответил: «Значит, судьба. Но ничего, где сегодня я — и где они?» Через месяц снова к нему заехал, еще пять тысяч долларов привез. А когда за границей был, узнал, что он умер.
Выстрел в спину
— Вас ведь в Лейк-Плэсид, на четвертую Олимпиаду, брать не хотели?
— У-у... Говорили — старый, 33 года! Пришлось за себя повоевать. Меня и в 1979-м от чемпионата мира в Рупольдинге пытались отцепить. Захожу к Поморцеву, начальнику управления зимних видов спорта — все нормально, я в составе. Возвращаюсь домой — звонок от тренера: «Ты не едешь». В итоге за восемь дней четыре раза слетал из Новосибирска в Москву. Поморцев уже не выдержал: «Как вы меня заколебали! Саша, скажи, медаль будет?» Я ответил: «Будет. Одна. У меня». Так и получилось.
— Невероятно.
— Вернулся с серебром. А мог бы и с золотом — но эти гады во главе с Мелиховым меня специально «замазали». Чтобы без медали остался. Лыжи вообще не ехали, 20 верст галопом бежал и проиграл Зиберту из ГДР.
После гонки захожу в тренерскую: «Ну что, мрази? Это же выстрел в спину! Теперь немец на первой строчке, а не русский! Вас за предательство надо гнать поганой метлой! Были бы мы дома, сейчас бы вам носы пообломал!»
— А они?
— Молчат. Дальше спрашиваю: «Что мне нужно для попадания на Олимпиаду?» — «Выиграть две отборочные гонки — в Бакуриани и Красногорске». — «Не переживайте, выиграю». В ответ ухмылки. Не верят!
— Выиграли?
— Естественно. Сначала в Бакуриани. Тут же слышу: «В Красногорске можешь не стартовать». «Нет уж, — говорю, — выступлю». Не дождетесь! Накануне гонки выпили с Толей Алябьевым шампанского. Он сам ко мне подошел: «Иваныч, научи восстанавливаться. А то на тренировках перегрузили». Ну и накрыли стол. Посидели, расслабились, в номера вернулись под утро. Пару часиков поспали — и на старт.
— Однако!
— Я спокойно выигрываю. Метров за 30 до финиша, зная, что уже никто не обгонит, притормаживаю возле Мелихова, Раменского и Новикова. Громко: «Вот теперь точно на Олимпиаде!»
— Как Алябьев выступил?
— Серебро. Потом сказал: «Иваныч, вчера боялся, что до финиша не доеду. А сегодня ощущение такое, будто мне батарейки вставили. По дистанции просто летел!» Толя и в Лейк-Плэсиде два золота взял.
Поймите правильно — выпивку не пропагандирую. Спортсменам всегда говорю: «Никого не копируйте. У меня своя метода. Если помогала мне, это не значит, что поможет вам». Вспоминаю 1970-й, чемпионат мира в Швеции.
— Там что?
— В Союзе трассы тогда были не очень. А в Эстерсунд приезжаем — две роскошные лыжни, великолепное освещение. Эмоции хлестанули, на тренировках со скоростями перебрал. Утром контрольная гонка на 20 километров. Пытался объяснить Привалову, что мышцы перегружены, лучше заняться восстановлением, но тот уперся: «Нет, обязан стартовать». Я из принципа пошел тихо, финишировал последним.
Кстати, когда СБР возглавил, контрольные гонки сразу отменил. Они же страшнее чемпионатов мира и Олимпийских игр! Спортсмены задницу рвут, выплескивают все-все-все, чтобы в состав попасть. В итоге одни отваливаются, а другие выходят на старт абсолютно выхолощенными. Кому это нужно? Грамотный тренер и так знает, кто в какой форме перед соревнованиями.
Яков Брежнев
— Ну а что в Эстерсунде?
— Вечером Привалов собирает свой штаб. А у меня был личный тренер — Евгений Глинский. Со временем настолько сблизились, что звал его Батя, на «ты». Золотой мужик, в 1978-м погиб в автокатастрофе... Прошу: «Выясни у Привалова, в четверке я или нет». Через час приходит: «Шурик, бежишь». — «Тогда приступаем к восстановлению».
Но сначала иду к Привалову: «До гонки меня не дергайте, буду набираться сил. Я не подведу». — «Ладно». Возвращаюсь в номер, достаю водочку, хлебушек, красную икорку. Глинский косится с недоумением. Говорю: «Батя, не волнуйся, я себя знаю». Понимал — мне надо поскорее захмелеть, отрубиться и хорошенько выспаться. Когда организм перегружен, на отдых требуется минимум неделя. А тут до старта два дня — вот и выбрал проверенный способ.
— Ясно.
— На следующий день проснулся к обеду. Массаж, горячий чай, икра, курага, орехи, настойка женьшеня, мумие... Все, что дает энергию. К вечеру оделся потеплее и отправился на прогулку. Дошел до универмага. Смотрю — у витрины, где выставлены медали чемпионата мира, переминается с ноги на ногу Маматов. Тихонько подхожу сзади: «Витя, твоя какая?» «Во-о-он та», — указывает на золотую.
Он тогда был в отличной форме, как раз контрольную гонку выиграл. Но я ответил: «Нет, золотая — моя. А твоя — серебряная или бронзовая». Так и вышло! Я — первый, Маматов — третий. И в эстафете золото взяли, опередив норвежцев на пять с половиной минут. Закончилось все неожиданно. После награждения принесли телеграмму: «Завтра прибыть в Стокгольм. В торгпредство. Яков Брежнев».
— Однофамилец Леонида Ильича?
— Младший брат. В команде сразу переполох, собрание — что натворили? Может, местные магазины обнесли? У нас же ни о чем хорошем не подумают. В тесном рафике всю ночь пилили до Стокгольма. Но когда там разместили в классной гостинице и привезли в магазин при торгпредстве, чтобы подарки купили, я понял — ругать не будут.
Дальше проводят в банкетный зал. Столы ломятся — черная икра, осетрина, сервелат. Мы ничего не понимаем. Что за торжество? Вдруг появляется Яков Брежнев со свитой: «Ну что герои, где Тихонов?» — «Я здесь, Яков Ильич». — «Иди сюда». Подхожу. Распахивает объятия: «Спасибо, Саша».
— За два золота благодарил?
— Не только. СССР и ФРГ строили газопровод в Европу. В какой-то момент немцы прекратили поставку стальных труб тонкого проката. А шведы, которые выпускали такие же трубы, отказывались подписывать контракт. Все это тянулось целый год.
Тут чемпионат мира в Эстерсунде. Пресса трубит: у русских одно золото, второе. Наши интервью и фотографии во всех газетах. Руководитель шведской компании, с которым советское торгпредство пыталось договориться, — фанат биатлона. Во время очередной встречи с Яковом Брежневым восхищенно произнес: «Какие же у вас сильные спортсмены! Мы готовы сотрудничать, давайте контракт». Подписали! Получается, к открытию газопровода и я руку приложил.
— С биатлоном вы попрощались в 33. Вовремя?
— После Лейк-Плэсида меня вынудили закончить. Сил-то было еще вагон, мог спокойно и на пятой Олимпиаде выступить. Маленький пример. Через полтора года уже в качестве тренера привез в Бакуриани молодняк. Там грузины на свадьбу зазвали.
Утром сижу на лавочке с минералкой. Отмокаю. Навстречу сборники во главе с Приваловым. «О, Иваныч, а у нас сейчас прикидка. Может, с нами?» — «Давайте». И я не просто выигрываю — с отрывом 1.45! Говорю Привалову: «Возьмите на чемпионат мира, сделаю вам золото в спринте и эстафете».
— А он?
— Ни в какую: «Исключено». Вот на Лейк-Плэсиде все и закончилось. Скоро, в феврале, буду отмечать 45-летие своего рекорда. Четыре олимпийских золота подряд.
— Верите, что кто-то из биатлонистов выиграет пять Олимпиад?
— Пока близко не превзошел.
«В тюрьме надо мной жестко издевались». Худшие месяцы в жизни легендарного Тихонова
Александр Тихонов: «Когда-то ездил на белом Rolls-Royce. А сегодня я нищий»