Дневник Христины Ш.
16 ноября 1777
Впервые я отчего-то вообразила, будто моё последнее письмо к брату может не дойти до него и что бы я тогда стала делать. Первое давалось довольно легко, второе совершенно не уживалось в моих мыслях. Всё это могло дойти до того, что я в это поверю - до того всё вокруг казалось бесцветным - но в конце концов мысли о завтрашнем дне, когда нас должны будут посетить Елизавета Ивановна с тетушкой, отвлекли меня окончательно. Я понимаю, что представлять себе то, чего ещё не произошло, бесполезно и даже может привести к разочарованию (так мне писал ещё брат), но ничего тогда поделать с собой не могла.
Действительно, только сейчас я поняла, как здесь - в институте - всё тускло и бесцветно: не снаружи, с виду, но будто изнутри. Будто душа есть не только у людей здесь, но и у каждой стены, у клавира из классной комнаты, у каждого письменного стола, и все они - сухие и скучные, а люди - потеряны, как и я. Между тем, скоро уже выпуск, и теперь я даже не знаю, стоит ли надеяться на блеск, новые знакомства и всё, о чем говорила в тот раз Елизавета Ивановна. Слова эти легко подтвердить тем, что видели мы сами и наверняка увидим ещё не раз, но что-то не позволяет мне быть в этом уверенной. Как слышала я когда-то, «даже не что-то, а кто-то, но пальцем не укажу». Действительно, не укажу, но напишу здесь: письма брата не позволяют мне оставаться спокойной. Он будто знает, что будет со мной дальше, точнее - что должно быть, но до конца не говорит мне ничего об этом. Единственное, что я могу понять из его распросов - то, что судьбы Елизаветы Ивановны он мне не желает. Если же дело не в этом, то, наверняка, в том, что он не вполне считает это для меня возможным.
Может быть, поэтому я в конечном счёте решила начать вести дневник (Елизавета Ивановна сама говорила, что делала так по меньшей мере до выпуска. Любопытно, продолжает ли она записывать всё сейчас? Наверняка у такой дамы дневник может быть без препятствий даже опубликован. Как бы он помог мне в теперешнем положении): потому, что боюсь написать обо всём этом брату. Неудивительно, если он меня осудит и всё одно не объяснит, что думает о моём скором выпуске и том, что может последовать за ним. Кажется, эти страницы никого и никогда не смогут выручить, только ещё больше запутать. Как будто нарочно пишу на немецком: и чтобы не забыть (брат отчего-то пишет всё больше на русском даже из нашего Ганновера), и оттого, что опасаюсь, что на русском это будет казаться чем-то ещё менее связным, чем есть на самом деле.
Удивительно, как полное отсутствие новых впечатлений заставляет начать что-то писать. О таких случаях мне (скорее, сыну домоправительницы, впрочем. Антоний всё же не забывал по собственным словам, что я не мальчишка) в детстве говорили так: «главное за стихи не браться, если не хочешь сам это превратить потом в комедию». Я ни за что бы не решилась на такое, достаточно воспоминаний о первом моем годе здесь. Впрочем, мне тогда и сказали, что я здесь как раз затем, чтобы не продолжать быть такой и дальше. Но всё равно кажется, что Аннушка Плетнёва была такой же, да и много кто. От таких мыслей мне отчего-то хочется оставить всё, что смогу написать на всякий представившийся до выпуска случай, здесь, хотя бы под кроватью. Помочь не поможет, но вдруг найдётся кто-то, кто найдет меня потом по этим страницам и точно не осудит. Осудить можно будет и так, видеть моё лицо для смеха над мыслями не обязательно, да и мало кто считает иначе.
Уже почти темно, наверняка на небе не найти ничего, кроме двух-трех маленьких звезд, которые разглядеть получится далеко не сразу: они поглощены чем-то темно-синим и густым, мешая посмотреть не только на эти крохотные огоньки, но и почти всё, что находится снизу. Не хотелось бы оказаться в такое время на улице и на минуту, поэтому и стоит об этом не думать.
17 ноября 1777 года
Елизавета Ивановна, кажется, уверена в каждом слове, что она говорит. Может быть, бояться чего-то совсем неизвестного и оттого невообразимого вчера мне и вовсе не стоило, кто знает? Правда, мне немного странно всё ещё называть Елизавету Ивановну именно так, ведь она ненамного старше меня и моих подруг. Но ещё хуже мне кажется называть её Лидиной даже здесь. Дело даже не в том, что мн кажется это слишком грубым, но в том, что я думаю, что если кто-то найдет эти записи - всё ещё думаю оставить их и больше не продолжать их -, он сразу поймёт, о ком речь, поэтому мне не стоит говорить о ней и хорошее, настолько это видится лишним. Так вот она - так я буду её теперь называть для краткости, сегодня подозвала меня и Аннушку Плетнёву - можно ли это представить, я всегда полагала, что я мизинца её во всех отношениях не стоила - и нам обоим сказала, что после выпуска лично нас просит бывать у себя и её тётушки, и почаще. Этого одного, мне кажется, хватит, чтобы перестать беспокоиться на несколько лет вперед, но случилось что-то непредвиденное, о чём бы я не узнала, если бы не болтовня Дуняши.
Она девушка настолько наблюдательная, что - если бы только она не так сильно любила поговорить - наверняка могла бы служить образцом для описания всегда правой служанки в комедиях. И вот, сегодня (в свободе часы, разумеется) она неожиданно заметила, что обо мне говорили, и чуть не у самой госпожи де Лафон. Это могло значить либо что-то очень хорошее, либо то, что и посещения её дома, и многое другое уже стало пустыми надеждами. Антоний всегда был настроен по отношению ко всему мрачно, хотя по нему на моей памяти (помню я, правда, немного) это никогда не было вполне видно, и, кажется, эта особенность у нас общая. Неудивительно, что я тут же испугалась, а Дуняша это тут же угадала. Не знаю, хотелось ли ей просто продолжить разговор или дело было в том, что ей стало неуютно, но она сразу, как поняла, какое эта новость на меня произвела впечатление, добавила:
-Не в вас дело, барышня. Точнее, как раз в вас, но начальница сама ни о чём таком не подозревала: говорю же, это к ней пришли и весь разговор и начали.
На мой недоуменный вид она, кажется, не обратила и капли внимания, но не замолчала, а начала описывать все, что заметила, будто предвосхищая все вопросы:
-Приехал господин. Сколько лет - этого совсем не разобрать. Вроде совсем молодой, как поближе посмотришь - так будто и не очень-то, а ещё глянешь - так совсем голова понимать откажется. Одет зато получше всех здесь - и барышень тоже - а уж о начальнице и говорить нечего, раз она строгих правил. Ну да на то она и на своём месте. Приехал этот господин, значит, его встречать вышли: как раз начальница, и вместе с ней эти мучительницы ваши. Две их, но все отошли, так что и неважно, кто там был, ну да я всё одно не разглядела - спряталась сразу. Что дальше было, не знаю, но потом они - гость этот с Софьей Ивановной - с места и сдвинулись, пошли. Тут я его и разглядела немного и услышала, - тут Дуняша будто нарочно замолчала, как не сделала бы нужную паузу ни одна из нас, репетируя свои роли к нашим представлениям. - Услышала, барышня, что о вас говорят, и что хотят вас отсюда увезти на несколько месяцев раньше, и Софья Ивановна будто даже уже согласна. Наверняка что-то такое этот господин сказал, что все сомнения отпали.
На этих словах я решительно перестала что-то понимать, и дальше сидела, смотря на стену, но не видя ее перед собой вовсе. Только когда Дуняша ушла - было это скоро -, я подумала о том, что дало мне слабую надежду: ведь тот, кто помог меня сюда устроить, такого не допустит, раз с Антонием у них был договор насчет моего учения, да и кто такой этот гость, чтобы говорить такое Софье Ивановне? Может быть, Дуняша не такая и наблюдательная, может, со мной всё будет так, как я сегодня уже представляла? Не могут же Антоний и этот его знакомый - его я уже не помнила, знала только, что он все больше проводит время за границей, правда, когда слышала - не помню. Знала я только одно: что мало кому из незнакомых нужна и что никому в голову вывезти меня не прийдет. Надо было спросить у Дуняши, как она поняла, что речь обо мне, но это завтра, и я почти уверена, что на это она ничего ответить не сможет.