Она шла. Шла протоптанной дорожкой средь ржаного поля. Молодые розовые пятки мяли неглубокие ямочки в песку.
Его же следы яркими глубокими впадинами пальцев рисовали рисунок - торопился Он, бежал.
Впала в распростёртые объятья. Руки в льняных рукавах плечи чуть и осилили. Нос в ключицу твердую ударился. Его сухие губы лба только и коснулись.
Упали в одёжах льняных в серое ржаное. Рожь ещё и усиков рыжих не отрастила, не кололась совсем. Да коль бы и кололась? Разве спугнешь любовников младых, страстных усиком?
Рожь-то всегда озимую в краях наших сеяли. Она уж всё лето оберегом молодым слыла. Со пшеницы яровой таких секретов в лето не сыщешь.
В Покров и свадьбы и крестины село справляло. Бывало, к весне уж детские пяточки грязь по улицам месили, весёлые здоровые бабы на завалинках улыбались.
Мужиков хватало. Эх, какой-другой в соседний двор нос сунет - без носа и останется, ниче другое не трогали, пусть живёт. Как и скотину, лишний раз добра не лишали. Пусть звенят...
Хочу сказать, звону пустого по селу не было. Никогда...
Вдов, робёночков народивших после Николы Зимнего, не судили. Нет, николь. Бог дал... Самой бедной не только горбушкой, крынкой молока подавали.
Зинка в ржаных хлебах, первую нечаянную любовь познавшая, под невинную белую фату спрятала и в запечь унесла, где им с мужем свекровь лежанку устроила.
Эх и хорошим новый селянин уродился! Ржаные усики ступни не колют, В пахоте ноги не тонут - хозяином по земле ступает!
Надежда.