Лето в посёлке пахло смолой и спелой земляникой.
Наш отряд — пятеро сорванцов с вечно облупленными коленками — собрался у ржавого автомобильного моста. Под ним текла Канзыба, неглубокая, с каменистыми перекатами, но для нас она была Миссисипи. Вместо плотов — три огромные камеры от самосвалов, добытые непонятно где старшим братом Лёхи. Мы накачали их насосом до упора, пока жилы на висках не вздулись, и торжественно спустили на воду.
Солнце жарило, но через полчаса небо вдруг посинело, накрапал дождь. Капли барабанили по резине, заставляя её звонко вибрировать. Мы орали от восторга, подставляя лица потокам, но так же внезапно тучи рассеялись. Пар поднимался от нагретых камней,
мокрые футболки прилипли к спинам, а Канзыба, вздувшись, понесла нас быстрее.
К полудню животы заурчали. На берегу мелькали дачи с аккуратными грядками.
«Стоп!» — скомандовала Анька, наша негласная атаманша. Мы причалили, крадучись пробрались через дырявый забор. Огурцы, тёплые от солнца, хрустели на зубах, как яблоки. Хозяйский пёс залаял вдогонку, а мы, давясь смехом и добычей, нырнули обратно в камеры.
После огурцов потянулись заросшие ивняком берега. Дикая малина цеплялась за рукава. Мы жевали, выплёвывая косточки в воду, и представляли себя пиратами, плывущими за сокровищами.
К вечеру Канзыба лениво вынесла нас к Пионерску. Солнце висело низко, окрашивая воду в медный отблеск. Камеры, покрытые тиной и царапинами, сдулись до половины. Мы вытащили их на песчаную отмель, оставив как трофей, и побрели домой — мокрые, загорелые, и счастливые,мы тогда и не думали , какие это прекрасные моменты нашей жизни,которые останутся с нами навсегда.
Тот так и кончались наши дни — длинные, как речная петля, пахнущие свободы и украденными огурцами. А Канзыба всё течёт, наверное, и сейчас качает на волнах чьих-то детей, таких же вечных, как лето